За десертом он, развеселившись, забавно шутит, и ему вто
рит металлический бас Коклена-старшего, который, смахивая
одновременно на Фронтена и на Доньизо, вызывает в памяти
образ комического служителя в исполнении «светлейшего»
Бельвиля.
Выходя из-за стола, Гамбетта любезно говорит мне, что рад
16*
243
лично познакомиться с человеком, о котором столько слышал
от близких друзей; и с большим тактом он добавляет, что салону
Шарпантье, быть может, посчастливится — хотя это и счи
тается невозможным во Франции — собрать у себя и сблизить
людей, которые придерживаются самых различных убеждений,
но все же уважают и ценят друг друга, — притом, что каждый,
разумеется, будет сохранять верность своим взглядам. И в при
мер он приводит Англию, где самые яростные противники, сой
дясь по вечерам в одном и том же клубе, пожимают друг другу
руки.
Бюрти держит себя так, словно он — нянька этого государ
ственного мужа, и я не могу удержаться, чтобы, уходя, не
крикнуть ему: «Вы, конечно, не идете со мной? Куда уж там!
Надо еще посадить его на горшочек и уложить в постельку».
Кстати, любопытная историйка о Диасе: Коклен-старший
рассказал, что совсем еще юнцом, зарабатывая каких-нибудь
тысячу восемьсот франков в год, он с большим трудом накопил
двести франков и заказал Диасу небольшую картину. Вскоре
Диас сообщает ему, что заказ выполнен, и вот Коклен видит в
мастерской художника картину, гораздо внушительнее той, ка
кую он ожидал увидеть, и притом оправленную в дорогую,
стоимостью не менее тридцати франков, раму. Слегка смутясь,
он робко вынимает из кармана конверт с приготовленными
двумя кредитками по сто франков. Диас вскрывает конверт,
вынимает кредитки и вдруг, потянув Коклена за ухо, шутливо
говорит: «Что вы, молодой человек, это многовато!» — и воз
вращает ему одну из кредиток.
Флобер в последнее время усвоил привычку сочинять ро
маны на основе прочитанных книг *. Я слышал, как он говорил
сегодня утром:
— Когда я покончу с моими двумя добряками, — правда,
возни с ними мне хватит еще года на два — на три, — я при
мусь за роман о людях Империи.
— Отлично! Отлично! — восклицает Золя. — И вы хорошо
изучили нравы этого мира?
— О, я намерен использовать «Ежегодник» Лезюра... * и в
какой-то мере «Жизнь Парижа» Марселена.
Всеобщее изумление.
Дюма целиком сказался в одной фразе, которую передал
мне Тургенев. Сейчас собираются воздвигнуть памятник Жорж
Санд. Планшю, этот прихвостень знаменитой женщины, при-
244
ходит к Дюма с просьбой вступить в комитет по подписке. «Рас
ходоваться из-за этой бабы? Ни за что! — решительно возра
жает Дюма. — Госпожа Санд обещала оставить мне по завеща
нию картину Делакруа и не сдержала своего слова!»
Вечером был у Гюго.
Он, между прочим, уверял меня, будто никогда ничем не бо
лел, не знал никаких недомоганий, никакой боли, кроме как
от антракса — язвы, которая открылась у него на спине и за
ставила его просидеть дома свыше двух недель. Это, по его вы
ражению, послужило для него как бы
пор все ему нипочем: жарко ли, холодно ли, промокнет ли он
до костей под проливным дождем. Ему кажется, что теперь он
Злоупотребляя паузами, нарочитым растягиванием или под
черкиванием слов,
вседневных мелочах, великий человек вскоре наводит на вас
скуку, утомляет и просто перестает восприниматься.
Вот что сказала однажды Флоберу супруга провинциального
председателя суда: «Нам так повезло, у мужа не было ни одного
оправдательного приговора за все время сессии».
Призадумайтесь, люди, о сколь многом говорит эта фраза!
Любопытно наблюдать, какой переворот во вкусах произвело
японское искусство среди народа, который долгое время рабски
подражал греческой симметрии, а теперь вдруг стал приходить
в восторг от тарелки с цветком, нарисованным не в самой ее
середине, или от ткани, расцвеченной не переходящими один в
другой тонами, по смело и искусно сопряженными чистыми
красками.
Лет двадцать тому назад — кто отважился бы написать жен
щину в ярко-желтом платье? Ничто в таком духе не было воз
можно до появления японской «Саломеи» * Реньо. А теперь
императорский цвет Дальнего Востока властно вторгся в зри
мый мир Европы, совершив подлинный переворот в тонально
сти картин и в моде.
245
У Поплена сегодня вечером Флобер читает свою новеллу
«Иродиада». Я слушаю, и мне становится грустно. Конечно,
я искренне желаю Флоберу успеха, необходимого ему и для ду
шевной бодрости, и для хорошего физического самочувствия.
Многое в новелле, бесспорно, очень удачно, есть и красочные
картины, и свежие эпитеты, но сколько в ней по-водевильному
надуманного, какое обилие мелких современных чувств, кое-как
втиснутых в эту сверкающую архаическую мозаику. И, несмотря
на могучее завывание чтеца, все это представляется мне детской
забавой, игрой в археологию и романтизм.
< . . . > Флобер пускается критиковать — правда, отвешивая
