Дневник. Том 2 полностью

валу «Анриетты Марешаль». На его совести, в известной мере,

смерть моего брата, а теперь, может статься, благодаря ему же

я буду привлечен к суду.

Воскресенье, 29 апреля.

Право же, сколько ни раздумывай, трудно понять, почему

мы с братом навлекли на себя с разных сторон такую свирепую

ненависть.

Говоря обо мне, журналисты, не довольствуясь ролью кри

тиков, всегда превращались в некое подобие королевских или

республиканских прокуроров, — но мне ли не знать, каковы их

подлинные нравы, скрывающиеся за этим внешним чистоплюй

ством!

Суббота, 5 мая.

Вчера во время дружеского обеда, устроенного по случаю

отъезда Тургенева в Россию, разговор зашел о любви, об изобра

жении любви в литературе.

Я утверждаю, что любовь вплоть до наших дней не иссле¬

довалась в романе научным методом, нам показывали только

ее поэтическую сторону. Золя, который завел этот разговор с

целью выкачать из нас кое-что для своей новой книги *, утверж

дает, что любовь — это не какое-то особенное чувство, что она

вовсе не захватывает человека настолько, как об этом принято

думать, что все проявления любви встречаются и в дружбе и в

патриотизме и так далее... и что б ольшую напряженность этому

чувству придает только надежда на плотскую близость.

Тургенев с этим не соглашается... Он уверяет, что любовь —

чувство совершенно особой окраски, что Золя пойдет по лож

ному пути, если не признает эту особую окраску, отличающую

любовь от всех других чувств. Он уверяет, что любовь оказы

вает на человека влияние, несравнимое с влиянием любого

иного чувства, что всякий, кто по-настоящему влюблен, полно

стью отрекается от себя. Тургенев говорит о совершенно не

обыкновенном ощущении наполненности сердца. Он говорит

о глазах первой любимой им женщины, как о чем-то совершенно

неземном...

Все это хорошо, но вот горе: ни Флоберу с его пышными

выражениями при описании этого чувства, ни Золя, ни мне са

мому — никогда не случалось влюбляться очень сильно, и по

этому мы не способны живописать любовь. Тургенев мог бы это

251

сделать, обладай он той склонностью к самоанализу, которая

есть у нас и помогала бы нам, если бы мы, со своей стороны,

были когда-нибудь столь же сильно влюблены, как был он.

Воскресенье, 13 мая.

< . . . > Нигде нет такого почитания природы и всех ее созда

ний, хотя бы самых ничтожных, как в Японии. Нигде нет та

кого взгляда, благоговейно-внимательного к крохотной бу

кашке, как у японца, когда он, рисуя, тщательно воссоздает ее

во всей микроскопической малости.

Просто поразительно, как сильно во мне бездумное влечение

к миру искусства, влечение, постоянно заводящее меня в лавки,

где торгуют безделушками и картинами, и заставляющее про

падать в них целыми часами. Когда я сижу там в полной празд

ности и взгляд мой, наслаждаясь, рассеянно перебегает с од

ного предмета на другой, внутренний голос тщетно шепчет

мне, что в других местах могут происходить интересные,

увлекательные для писателя сценки и зрелища, — я не в

силах подняться, я словно пригвожден к стулу... Так не

когда просиживал я часами у Пейрелонга; а теперь — у Си-

шеля. < . . . >

Среда, 18 июля.

< . . . > После долгого перерыва я побывал сегодня вечером в

гуще парижской толпы, — в цирке. Меня неприятно поразило вы

ражение лиц французской молодежи — хмурое, сосредоточен

ное, надменное. Нет у них, как у юношей прежнего поколения,

той живости, задора, даже некоторого озорства, которое, однако,

искупалось добродушием и как бы озарявшим их отблеском ве

селого шаловливого детства.

2 августа, четверг.

Сегодня, складывая в стопку все газеты, где говорилось о

«Девке Элизе», я еще раз заглядываю в них только одним глаз

ком. Просто диву даешься, читая все, что написано о моей

книге всеми этими ревнителями чистоты из журналистского со

словия. Упомянули даже о г-не Жермини *, якобы менее заслу

живающем наказания, чем я, а в «Насьон» даже имеется требо

вание водворить автора «Девки Элизы» в дом умалишенных, по

добно тому как это было сделано по приказу Наполеона с

автором «Жюстины» *.

252

Среда, 8 августа.

Крестьянки, неся детей на широких спинах, идут вдоль реки;

они медленно проходят под навесом густых ветвей, четко выри

совываясь на залитом солнцем овсяном поле, и мнится, что это

какие-то могучие кариатиды, окрашенные в серые тона, на зо

лотом фоне.

Среда, 15 августа.

Страшные обитатели поселка Робер-Эспань бросают на го

рожанина взгляды, полные ненависти, — такие глаза смотрят на

вас в парижских трущобах в те дни, когда вот-вот готово вспых

нуть восстание.

Мы заходим к торговке раками, по прозвищу Попрошайка;

это старая женщина, простоволосая, пробор на ее лысеющей го

лове напоминает ленту проселочной дороги в стране пустошей.

Дочери ее, которую все зовут Уланшей, нет дома. Пятилетний

мальчуган, внук старухи, провожает нас берегом реки, скверно

словит и стегает хлыстом кур на нашем пути. Когда я делаю

вид, что хочу отнять у него хлыст, он пытается укусить меня

за руку и, засунув мне хлыст между ногами, требует дать ему