<...> Мысленно строя фразы, я ловлю себя на том, что с
пером в руках делаю движения, напоминающие взмахи дири
жера за пультом; если мои фразы окажутся недостаточно му
зыкальными, я уж не знаю, черт возьми, как за них и браться.
Анри Сеар провел со мною сегодня весь день, беседуя о ро
мане, который он пишет, — ему хочется, чтобы все в нем было
окутано серой дымкой, затушевано, дано в полунамеках. <...>
ГОД 1 8 7 9
<...> Из всех картин, какие я пересмотрел в жизни, самое
большое впечатление произвела на меня картина Тинторетто
«Страсти святого Марка». На втором месте, после картины
венецианского мастера, — картина мастера из Амстердама: «Че
тыре синдика» Рембрандта. Из этого видно, что отнюдь не клас
сический катехизис руководит моим вкусом в искусстве.
<...> Книга, в которой был бы выведен тип, подобный Жи
рардену со всеми его особенностями, могла бы получиться любо
пытной и служила бы наглядной иллюстрацией аксиомы:
в наше время преуспевают только проходимцы!
Премьера «Западни» *.
Публика тепло принимает пьесу, много аплодирует, а неодоб
рение, как видно затаившееся кое-где в зрительном зале, не
смеет открыто проявиться. Как изменяет время лицо поколений!
Мысль моя с грустью обращается к покойному брату, и, встре
тив в коридоре Лафонтена, я говорю ему: «Да, на представлении
«Анриетты Марешаль» была совсем другая публика!» Все в
пьесе хорошо принимается, награждается щедрыми аплодисмен
тами, и только два-три робких случайных свистка под занавес
выдают чье-то неодобрение, сразу же стыдливо умолкающее
среди всеобщего восторга. <...>
267
< . . . > Перед тем как написать стилистически выразительный
кусок текста, теперь мне нужно как-то взвинтиться, настроиться,
полюбовавшись красочными изделиями искусства, скажем, япон
ской вышивкой. Но как только привел себя в состояние умствен
ного опьянения, надо избегать смотреть на них, — тогда они уже
отвлекают, мешают сосредоточиться. Недавно я два-три дня не
позволял себе любоваться только что купленной вещицей.
Сегодня закончил «Братьев Земганно».
Мне становится грустно при мысли, что я прилагаю столько
стараний, превращая мой дом в некую обитель поэта и худож
ника, и что плодами этих усилий воспользуется какой-нибудь
буржуа, которому вскоре суждено здесь водвориться.
жизни народа и нежность, и сочувствие к людям из низов. < . . . > Я продолжаю утверждать, что торжественные приемы в Ака
демии — это развлечения для болванов.
Не удар, не полное поражение мозга страшнее всего для че
ловека литературного труда, но тихое слабоумие, постепенное
потухание его таланта.
Вся ценность романтизма заключалась в том, что он впрыс
нул кровь во французский язык, умиравший от анемии, вернул
ему красочность. Что же касается созданного им сонма персо
нажей, то все они насквозь фальшивы.
<...> Ну и весна! Белые цветы магнолии свернулись и вы
зывают в моем представлении обнаженные плечи женщины, ко
торая вся съежилась на ледяном сквозняке.
268
Сегодня вышли в свет «Братья Земганно».
Нападки критиков, разумеется, бесят, но, в сущности, при
носят пользу: начинаешь работать с гневным ожесточе
нием.
На этот раз я надеялся, что особый характер моей книги и
самая моя старость обезоружат критику. Но нет, разнос идет
по всей линии *, и Барбе д'Оревильи, Понмартен и многие дру
гие сошлись во мнении, что «Братья Земганно» отвратительная
книга и к тому же лишена какого бы то ни было содержания.
И ни один из критиков не дал себе труда заметить необыч
ность того, что предпринято мной в этой книге, мою попытку
воздействовать на читателя не любовной историей, а чем-то но
вым, внести в роман иное содержание, взамен того, какое запол
няло его с сотворения мира.
Приходится примириться с тем, что меня будут поносить
и отвергать до самой смерти, а то и несколько лет спустя.
И, должен сознаться, меня одолевает непобедимое чувство гру
сти, сопровождаемое усталостью, ощущением разбитости во всем
теле и желанием спать, забыться во сне. < . . . >
< . . . > Я замечаю в себе какое-то охлаждение к людям, непо
нятное, странное, и, однако, мое одиночество едва ли не при
ятно мне... По всей вероятности, от того, что дружеские чув
ства ко мне со стороны тех, кто меня окружает, не выходят за
пределы обычной симпатии.
< . . . > Много ли насчитается театральных пьес, с развязкой,
построенной не на перехваченном письме или разговоре, подслу
шанном из-за портьеры? Выдумка современной драматургии не
пошла дальше замены письма телеграммой, а портьеры — чем-
