чили между собой род полюбовной сделки, согласно которой
Абу обязывается протолкнуть Дюма в командоры Почетного ле
гиона, а Дюма — провести Абу в члены Академии.
Право, у этого талантливого малого, по имени Поль Бурже,
такие выкрученные идеи, так тянет его к странным выводам
в анализе, к поискам прошлогоднего снега в гипотезах! *
«Верх гнусности!» Это слова Доде, сидевшего рядом со мной,
по поводу пьесы «Накипь» *, которая разыгрывалась перед на
ми, — и это правильная оценка гнусного произведения.
За ужином я не мог сдержать себя и сказал нашему амфи
триону приблизительно следующее: что он закрывает двери те
атра для
и пользуясь всевозможными грубыми трюками бульварных теат
ров, — пьесы, в которые он не вносит ничего нового, революци-
1 Приятель (
326
онного, воинствующего, пьесы, пропитанные еще более нелепым
буржуазным духом, чем у самого последнего сочинителя воде
вилей.
< . . . > Удивительно отсутствие у Золя душевного целомуд
рия. В «Радости жизни» он со всей точностью описал агонию
своей матери *. Я понимаю, если о подобном личном горе рас
сказывается в дневниках, в посмертных изданиях; но включать
это в счет строк, за которые платит газета, — нет, это выше
моего понимания.
Если я вновь обретаю моего брата в сновидениях, то это
всегда случается во время поездок по железной дороге, и во
сне я тут же теряю его на каком-либо вокзале, в городах, ко
торые мы проезжали в былые времена, и никак не могу его
найти, снедаемый ужасной душевной тревогой.
Весь конец этого года моей духовной отчизной были столо
вая и маленький рабочий кабинет Доде. Здесь я находил у му
жа — живое и сочувственное понимание моих мыслей, у же
ны — полное любви и преданности уважение ученицы к учи
телю, и постоянную ровную дружбу, без взлетов и падений, —
у обоих.
ГОД 1 8 8 4
Сегодня, 1 января 1884 года, я не сообразил напроситься
на обед к принцессе, супруги Беэн — в Риме, а Ниттисы — в Не
аполе,— вот я и оказался обречен обедать наедине с самим со
бой; чтобы меньше чувствовать свое одиночество, я, в довольно
грустном настроении, уже собрался было пообедать в ресторане,
как вдруг пришли супруги Доде и, сжалившись надо мной, уве
ли меня к бабушке и дедушке *, — а там меня встретила целая
стая маленьких девочек, старых нянюшек в туренских чепцах,
аромат наваристого бульона, смешанный со слабым благоуха
нием турецких курительных свечек, — уютный домашний очаг,
хлебосольный и романтичный.
Меня навестил Золя.
У него вид и все повадки опытного торговца рукописями.
Он брюзжит по поводу того, что строка колонки в «Жиль Бла-
се» на четыре буквы длиннее, чем в других газетах... Словом,
именно по этой причине он и продал свою рукопись Дюмону
за двадцать тысяч франков, ибо из-за упомянутых четырех букв
в его романе оказалось бы всего восемнадцать тысяч строк...
А сейчас — газета может идти на какие угодно сокращения, его
это не касается... все равно он получит свои двадцать тысяч
франков.
Он беспокоится по поводу романа «Крестьяне» *, над кото
рым должен сейчас работать. Ему бы нужно было провести ме
сяц на ферме в провинции Бос, если только он получит реко
мендательное письмо от богатого землевладельца к его арен
датору, — письмо, предупреждающее о том, что к нему приедут
328
муж с женой — больной женщиной, нуждающейся в деревен¬
ском воздухе... «Понимаете, две кровати в комнате с выбелен
ными стенами — вот все, что нам нужно... И, конечно, столо
ваться у арендатора... Иначе я ничего не узнаю...»
«Железная дорога» * — роман об одной станции, полной дви
жения, и монография о человеке, живущем среди этого движе
ния, и какая-то жизненная драма, — этот роман сейчас еще
ему неясен...
Ему больше улыбается писать что-то связанное с забастов
кой на угольных рудниках * и начинающееся с убийства бур
жуа, зарезанного на первой странице... Потом суд... одни приго
ворены к смертной казни, другие — к тюрьме... И среди судеб
ных прений он начинает серьезное и углубленное исследование
социального вопроса.
В одном письме к Жорж Санд * мой друг Флобер говорит,
что я озабочен лишь тем, чтобы вставлять в свои книги словеч
ки, услышанные на улице, и что он — единственный на целом
свете писатель, способный насладиться образом
в «Руфи и Воозе».
Он запамятовал, что я неоднократно в его присутствии вос
хищался такими эпитетами, как «
как
его перо адресует мне, — именно мне, написавшему в моих «Мыс
лях и ощущениях» — книге, которая, кстати сказать, посвя
щена ему, — что прежде всего по эпитету, именно такого рода
эпитету, какой приводит он, и распознается великий писатель.
Смешнее всего здесь то, что сам он никогда в жизни не мог
найти ни одного такого смелого, своего собственного эпитета,
