Дневник. Том 2 полностью

ленькой обгоревшей трубкой, показалось мне отлично приду

манным и отлично построенным... И все же — всегда это все

же — на мой вкус, слишком много у него людей, действующих

лиц, слишком запутаны события. Самому мне этот роман пред

ставляется романом с двумя героями, или чем-то вроде этого,

наподобие «Манон Леско», чьим вторым изданием XIX века он

является.

В этой своеобразной импровизации, где было рассказано и

разыграно его будущее произведение, меня поразила и обрадо

вала одна вещь: его исследование, которое до сей поры было

всего лишь приятным, пытается подняться до уровня значи

тельного, сурового, безжалостного исследования. В этой книге

будет сцена разрыва, величайшей красоты.

Сейчас мой маленький Доде напоминает спрута, который

своими щупальцами старается всосать в себя все, что есть жи

вого везде и всюду в этом огромном Париже, и он растет, ра-

21 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

321

стет... тогда как Золя, в своем меданском заточении, как будто

все уменьшается.

Суббота, 7 июля.

Меня одолевает вечная забота о том, чтобы не исчезнуть

после смерти, чтобы пережить самого себя, оставить в образах

свое я, свой дом. К чему?

Вторник, 10 июля.

Выставка Ста Шедевров *.

Величайший художник современности — пейзажист: это

Теодор Руссо. Почти бесспорно, что Рафаэль выше Энгра; не

вызывает сомнения в то, что Тициан и Рубенс сильнее Дела

круа. Но вовсе не доказано, что Гоббема лучше писал природу,

чем Руссо.

Четверг, 12 июля.

Только что завтракали у меня супруги Доде с детьми. Я про

чел им несколько записей из моего «Дневника»; они были, по-

видимому, искренне поражены тем, что страницы эти, посвя

щенные умершему прошлому, дышат живой жизнью *. <...>

Суббота, 25 августа.

Во время Осады я проводил долгие часы за пределами Па

рижа, — погруженный в мечты, возвращавшиеся почти еже

дневно. Я изобретал средство, которое заставляло улетучиться

из воздуха весь водород, и этот обжигающий воздух ста

новился непригодным для человеческих легких. При помощи

того же химического состава я мастерил двигатель для летаю

щего стульчика, который заводился, как часы, на сутки. Можете

себе представить, какую бойню среди пруссаков я устраивал с

поднебесья, причем все новыми, необыкновенными способами.

И вот что забавно: в созданиях моей фантазии было что-то от

галлюцинации, как в тех маленьких историях, которые приду

мывают дети и потом разыгрывают в одиночестве, где-нибудь

в темном уголке комнаты.

Теперь, после угрожающей статьи, напечатанной в немецкой

газете *, мною вновь овладели эти кровожадные мечты.

Понедельник, 27 августа.

< . . . > Будь я молодым, я мог бы написать смелую книгу под

таким названием: «Вещи, каких никто еще не публиковал».

322

Пятница, 7 сентября.

Религиозный обряд у гроба Тургенева * заставил сегодня

выйти из парижских домов целый мирок: людей богатырского

роста, с расплывчатыми чертами лица, бородатых, как бог-

отец, — подлинную Россию в миниатюре, о существовании ко

торой в столице и не подозреваешь.

Там было также много женщин — русских, немок, англи

чанок, почтительных и верных читательниц, явившихся прине

сти дань уважения великому и изящному романисту. <...>

Пятница, 21 сентября.

«Памятник романисту? — воскликнула принцесса по поводу

статуи Дюма-отца * и добавила: — Да ведь он даже не был чле

ном Академии!» В этой фразе выражено все ее презрение к ро

манистам, все ее презрение к любому образованному человеку,

если он не академик.

Воскресенье, 23 сентября.

Здесь милые молодые женщины назвали меня в шутку Ла

комкой. Это прозвище, увы! быть может, в некоторой степени

мною заслужено.

Суббота, 13 октября.

< . . . > Вот прием, слишком часто повторяющийся у Золя:

герой книги сам выкладывает все о себе, сам о себе говорит во

всеуслышание.

Пятница, 23 ноября.

В статуях, установленных так высоко, как памятник Дюма-

отцу, хорошо видны подошвы башмаков и внутренняя сторона

ноздрей; все остальное — только в ракурсе. <...>

В неверной светотени вечеров лица у женщин цвета розо

вого жемчуга, а там, где узкими мазками яркого света обведены

их контуры, на коже лежит отблеск какого-то сияния, словно

она освещена изнутри.

Понедельник, 26 ноября.

Обедал с Доде и его женой в «Парижской кофейне», оттуда

мы отправились в театр Водевиль на репетицию «Королей в из

гнании» *, начинающуюся в полдень. Зал погружен во тьму, на

21*

323

сцене китайские тени — на голове шляпа, вид недовольный,

движения угловатые, как обычно в начале репетиции. Мало-

помалу настроение их становится лучше, потом они воодушев

ляются. Наше присутствие действует на актеров, им лестно иг

рать для нас.

На минутку появляется Дьедонне, чтобы поболтать с г-жой

Доде. Мне он кажется прямым и славным малым. Его сменяет

артисточка, изображающая короля, — она на наших глазах при

меряет свои парики и с милым кокетством сопротивляется

уговорам срезать каблуки на бальных туфлях, делающие ее