Дневник. Том 2 полностью

цом гармонии, мне понадобились годы, понадобилось сто раз

переставлять эти вещи и сто раз заменять одну другой, — я чув

ствовал, что люди, к которым я обращался, меня совсем не по

нимали... Нынче же эти самые люди полны изумления и восхи

щения перед оранжевым цветом, открытым Гюисмансом для

комнат Дэзэссента в романе «Наоборот», — перед этим оран

жевым цветом, который, в сущности, годен как тон для кар

тины, а не для комнаты.

Понедельник, 16 июня.

<...> Недавно Сишель обедал у Камескаса с сенатором,

бывшим механиком, который изобрел колесо для железной до

роги и заработал на этом бешеные деньги. Сей миллионер, еще

не успевший навести на себя лоск, нашел такими милыми го

стей Камескаса, что, хоть и не был с ними раньше знаком, при

гласил их всех скопом к себе на обед. Человек этот — превос

ходный образец современного выскочки. По примеру кали

форнийских золотоискателей, вдруг ставших архибогачами,

одному из которых нью-йоркский обойщик помог найти особняк,

обставленный всем, чем должен обладать шикарный капита

лист, этот демократ купил при посредничестве Джона Артура

особняк одного бежавшего после краха испанца: помимо полной

меблировки, он там обнаружил изрядный запас сигар, тысячу

восемьсот книг, а также тридцать шесть тростей.

И обед послужил для него предлогом показать свой особняк

гостям, которых он видел второй раз в жизни, а уже называл

каждого Мой старый друг. Он показал им свое супружеское

ложе и местечко на нем, где дрыхнет его старуха, и даже биде, с очень сильно бьющей вверх струей. Что до престарелой его

половины, то она заявила присутствовавшим там женщинам,

что у нее нет времени для ответных визитов, ибо она теперь

очень занята: она обучается росписи по фарфору, потому что

желает сама для себя разрисовать сервиз. Затем присовокупила,

что собирается также учиться живописи по лаку, по способу

Мартена: ей хочется воспроизвести на стенках своей кареты две

картины Буше из Музея... Ну и ну! Ну и ну!

346

Пятница, 20 июня.

Сегодня, в годовщину смерти брата, Вольф, хулитель «Ма-

нетты Саломон», погубитель «Анриетты Марешаль», соблаго

волил признать меня верховным жрецом натуралистической

школы *. А вечером, вернувшись с кладбища, я работал — над

чем? Над предисловием к нашему бедному «В 18...», который

Кистемекерс хочет выпустить в роскошном переиздании, —

роскошном по понятиям бельгийца.

Пятница, 27 июня.

Сегодня вечером генерал Тюрр рассказывал, что Бисмарк,

еще до 1866 года, говоря ему о своих планах и весьма непочти

тельным образом намекая на короля, сказал: «Я подведу эту

дохлую клячу к краю рва, ей поневоле придется перескочить

через него». < . . . >

Среда, 9 июля.

В чем распознаешь любителя! Читая в последние дни га

зеты всякого толка, указывающие на предосторожности, какие

нужно принимать против холеры *, я испытывал лишь один

страх: не страх смерти, а страх перед тем, что если я умру, то

мои рисунки, вышивки, мои изящные безделушки будут попор

чены, погублены, уничтожены дезинфекцией, произведенной

по приказу властей.

Среда, 23 июля.

На крыльце дома в Жан-д'Эр, десять часов вечера.

Небо все в черных полосах и бледных просветах между

ними. Внизу — приторный запах померанцевых деревьев и

словно дробящийся плеск медлительных струй фонтана. На

мгновение мне показалось, что я живу среди золотисто-рыжего

пейзажа одной из старых картин венецианских мастеров, на

фоне которого они помещают чету влюбленных, бледных от

страсти, с пылающим взором и пылающими устами. < . . . >

Понедельник, 28 июля.

Читая корректурные листы «В 18...», я порой разражаюсь

гневом против неправды книги, против ребячливости действую

щих лиц: я бросаю отпечатанные страницы наземь и отшвыри

ваю их ногой подальше от себя. А потом иду и подбираю их.

347

Понедельник, 11 августа.

Сегодня через просвет в зелени Окружной аллеи был виден

широкий простор в ослепительно белом сиянии, каким светятся

раскаленные добела предметы; а на сжатых полях — лежащие

крест-накрест золотые пучки колосьев, кажущиеся тонким ру

коделием из плетеной соломы.

Ночное возвращение в Париж.

Сравнивать Гревена с Гаварни! Но разве художественные

критики, позволившие себе такое кощунство, никогда не вгля

дывались хотя бы в один рисунок Гаварни? Гревен, со всеми

нажимами и всеми тонкими штрихами своего карандаша, — не

более чем искусный каллиграф, тогда как создатель «Вире-

лока» — один из крупных, очень крупных рисовальщиков на

шего века.

Воскресенье, 24 августа.

На жалкой нашей земле войны кончатся не благодаря при

ступу чувствительности, сердечному порыву человечества, —

а лишь из-за дороговизны рабочей силы, которая служит

смерти, из-за того, что пушечный выстрел обходится в триста

франков. < . . . >

Пятница, 5 сентября.

Что за жизнь! Всю ночь боли в желудке, а часть дня — резь

в животе. И для утешения — во всем, что я здесь читаю и

слышу, выражается восторженная благодарность людей, кото