Дневник. Том 2 полностью

батчик Салис, оказал ему честь, попросив дать что-нибудь о

черных кошках Прованса, и он записал для него одну местную

легенду... Повторяю, он настоящий барабанщик — этот труба-

дур-сепаратист, обязанный громкой славой своей тарабарщине!

От Доде я ушел очень утомленный и уснул в открытой ко

ляске, которая везла меня к вокзалу. Проснувшись под черно-

343

синим беззвездным небом на площади Согласия, где горели

мертвенным светом шесть или восемь электрических огней на

высоких фонарных столбах, я на миг испытал ощущение, будто

я уже не принадлежу к миру живых и следую по Дороге душ,

описание которой я мог бы прочитать у По. Но вот и аллея

Оперы, вот и бульвары с заторами из тысяч колясок, толкотня

на тротуарах, народ, набившийся в империалы трамваев и ом

нибусов, шествие — пешком ли или в коляске — этих несмет

ных человеческих масс, мелькающих, подобно китайским те

ням, на фоне вывесок с золотыми буквами вдоль фасадов тор

говых домов, и бурное возбуждение, спешка, суета, полуночная

жизнь нового Вавилона.

Суббота, 24 мая.

Интересно, что сейчас во всех газетах появляется и любовно

перепечатывается протест против оригинальности в литера

туре. Авторы его решительно заявляют, что все в литературе

уже было сделано кем-либо, что ничто в ней не ново, что в ней

нет открытий. Им не нужны, этим славным журналистам, —

и они говорят это, сердясь почти по-детски, — им не нужны ори

гинальные умы и гении. Все они готовы заявить, что «Челове

ческая комедия» Бальзака — плагиат, перелицованная «Одис

сея», и что все остроты Шамфора, должно быть, придуманы еще

Адамом, в Земном раю.

Вторник, 27 мая.

«Сафо» Доде — самая совершенная, самая человечная его

книга. Чуть женственный до сей поры, талант его становится в

этом романе мужественным. Там полно очень хороших мест,

и роман был бы отличным, если бы у автора хватило смелости

выбросить оттуда свой старый припев о чистоте и наготе, кото

рые на сей раз сливаются у него воедино. <...>

Суббота, 31 мая.

Сегодня утром принцесса, перед отъездом в Сен-Гратьен с

супругами де Ниттис, дала прощальный завтрак.

Вечером обед у Маньяра из «Фигаро», с Дюкенелем, с сочи

нителем неважных кантат — неким Буайе, толстяком Буагобе,

супругами де Ниттис. Покидаешь это общество с грустным

чувством. Там отрицают все: родину, любовь, преданность ли

тературе, словом, все, что достойно уважения честных душ, —

но не в форме чистого и горького скептицизма, а с вульгарным

344

хихиканьем и выкриками: Nada! 1 Я заметил, что балагурство

у директоров театра заменяет им дипломатию: в этом заклю

чается их искусство умолчания и молчания.

Мой милый Доде чересчур балованное дитя. Вся печать поет

аллилуйю его «Сафо», продажа ее даст ему сто тысяч, его книга

убивает все другие и мою, в частности, — и вот, нескольких ца

рапин достаточно, чтобы он стал недовольным, раздражитель

ным, желчным. Когда я, уединившись в оконной нише с г-жой

Доде, выразил ей сожаление об этой чрезмерной его чувстви

тельности и напомнил о свирепых нападках, которым сам не

давно подвергся, она прервала меня, сказав: «Но вас осыпали

и восторженными похвалами!» — «Да, несколько неизвестных

юнцов, имеющих, дай бог, полтора десятка читателей...» — воз

разил я. Что же, остается признать, что у него очень рас

строены нервы, у моего милого Доде.

Воскресенье, 8 июня.

Готье, чтобы передать природу, обращался за помощью

только к своим глазам. С того времени все внешние чувства пи

сателей стали участвовать в переложении пейзажа прозой.

Фромантен привлек к работе ухо и написал свой превосходный

отрывок о безмолвии пустыни *. А сейчас на сцене появляется

нос: запахи, аромат страны, будь то каменные плиты Централь

ного рынка или уголок Африки, — мы узнаем их у Золя, у

Лоти. И право, у обоих любопытные обонятельные приспо

собления: у Лоти — нос чувственного полишинеля, у Золя —

нос охотничьей собаки, который так же принюхивается, подсте

регая свою дичь, и так же чуть вздрагивает, словно его щеко

чут лапки пробегающей по нем мухи.

Понедельник, 9 июня.

< . . . > Я потратил годы, да, годы, чтобы на площадке вто

рого этажа создать для поднимающегося по лестнице человека,

для меня, задний план при помощи художественного сочетания

предметов и красок. На парусиновой обивке стены, по одну сто

рону, пониже синего блюда с белыми, врезанными в эмаль цве

точками — розовая китайская фукуза; по другую сторону, под

желтым блюдом из Кутани, с веткой лиловых хризантем, —

какемоно, с синеватым журавлем на сером фоне, затканном

золотыми листьями. Оба эти панно разделены узкой портьерой

1 Пустяки! ( исп. ).

345

из бовэской ковровой ткани, украшенной атрибутами сель

ской жизни и арабесками из выцветших от времени завитушек

в стиле Людовика XVI. Эта портьера, какемоно и фукуза рас

положены между угловыми горками, уставленными китайским

фарфором и японской бронзой, в наилучших сочетаниях красок

и патины.

И вот, когда я говорил, что, пока я сделал эту сцену образ