Дневник. Том 2 полностью

водоем разрушенного замка XIV века; а дальше, на верху ле

стницы, от ступеней которой не осталось и следа, маленькая

дверь, почти скрытая двумя деревьями, выросшими из семени,

занесенного ветром в щель между камнями.

Когда вы гуляете по этому городу, далекое средневековье

охватывает, покоряет вас и уносит из современной жизни, так

же как дух античного Рима овладевает вами, когда вы бродите

вдоль улиц Помпеи, по выбоинам, оставленным ее колесни

цами.

Повсюду запустение и развалины; и как образчики живой

жизни среди нагромождения мертвых камней — несколько вы

сохших стариков, несколько детей и отощавших кошек: убо

гий, скудный мир хилых людей и колченогих животных. Зло

вещий церковный дом в этом приходе, который сделали местом

ссылки для согрешивших священников; предпоследний из оби

тателей этого дома убил церковного сторожа, сделавшись лю

бовником его жены. А возле дома зловещий сад — четыре жал

ких миндальных дерева за четырьмя высокими стенами, боль

ше похожий на кладбище, чем на сад.

И со всех сторон это отгороженное от мира царство возне

сенного к небу одиночества окружают бескрайние просторы,

меланхоличное созерцание которых наводит на мысль, что

378

время бесконечно и его не измерить часами. И я подумал:

должно быть, жизнь, проходящая в таком одиночестве, и по

стоянное созерцание мира с высоты птичьего полета не мо

гут не создавать у людей, даже самых грубых, особый склад

ума.

После завтрака в жалком постоялом дворе городка Мист

раль прочитал нам свою поэму, названную «Щекотка». Он

показался мне красивым, крепким крестьянином, только что

сбросившим рабочую куртку, но очертания его подбородка и

шеи слегка деформированы, как у кафешантанных певцов.

Доде, который позволил себе выпить немного местного вина,

после того как съел изрядное количество колбасы, Доде в

шляпе, которую Мистраль украсил зеленой веточкой, и с поло

сатым дорожным пледом на плечах, восседал в нашем экипаже

с победоносным видом красивого подвыпившего каталонца.

Понедельник, 28 сентября.

Сен-Реми, праздничный день.

Маленький город в Провансе под большими платанами,

дома с навесами, увитыми вьющимися растениями, двери с хол

щовыми занавесками. Эти платаны вдоль улиц-бульваров, со

сплетающимися вершинами над снующими взад и вперед про

хожими, образуют живописную перспективу и напоминают ка

менные переплетения готических сводов в старинном соборе.

Они красивее, чем «Каштановая аллея» Теодора Руссо, эти ал

леи платанов, с белесоватыми стволами, стрельчатыми арками

ветвей, солнечными зайчиками, играющими в бледно-зеленой

листве, и пестрой, обрызганной солнцем толпой, гуляющей под

мягкой тенью сводов. Как странно, что ни один известный пей

зажист не догадался написать такую улицу-бульвар!

Внезапно под большими деревьями возникает очарователь

ное зрелище: бесконечная цепь танцоров и танцовщиц, гото

вящихся к пляске на вечерней улице — они выступают пара за

парой, с некоторой театральностью; девушки кокетливы и со

блазнительны в прелестных арлезианских костюмах, в которых

даже дурнушки кажутся хорошенькими.

Среда, 6 октября.

У этого Доде поистине дьявольская энергия! Несмотря на

жесточайшие боли, он все утро трудится над «Сафо»; а вечером

неустанно шагает из конца в конец длинной галереи, опираясь

379

на руку хозяйского сына, так как от боли не может присесть,

хотя время от времени то одна, то другая нога у него подги

бается, как будто внезапно пронзенная пулей.

Воскресенье, 18 октября.

Депеша от Доде: по просьбе Пореля, он извещает меня,

что пьеса «Рене Мопрен», сделанная Сеаром по моему роману,

принята к постановке.

Пятница, 23 октября.

Просто поразительно, какие нелепые репутации создают ху

дожникам литераторы! Сегодня мне попался в руки альбом Ро

дена, о котором я столько раз слышал как о сногсшибательном

художнике. Но, боже, до чего немыслимо наивны его рисунки!

Бузнах рассказывал сегодня вечером у Шарпантье, что

Тюрке сказал ему по поводу «Жерминаля»:

— При Республике жандармы не могут стрелять в народ! *

— Но позвольте вам заметить, что это происходит при Им

перии, — возразил соавтор Золя.

— Вот как, в самом деле, а я и не заметил... Но не в этом

суть...

Четверг, 29 октября.

Сегодня ночью мне не давала спать статья этого маньяка

Эннекена о Флобере: мой бессонный мозг находил все новые

возражения, оговорки, ограничения безудержным восторгам

критика... Ибо Флобер в полной мере обладает тем талантом, ко

торый дается бешеным прилежанием, но никогда не бывает

озарен свыше, никогда не поражает нас неожиданностью,

вспышками гениального воображения; в сущности, он лишь

первый ученик, величайший первый ученик, что и говорить, но

не более того... И я убежден, что через пятьдесят лет о нем бу

дут судить именно так, как я сужу сейчас. Изучая его без бла

гоговения, мы увидим, что свои готовые изделия он обрабаты

вал более тщательно, с большим упорством, чем другие, весь

обливаясь потом, но он всегда брался только за старое и ничего,

абсолютно ничего не внес нового в литературу своего

века. <...>