Дневник. Том 2 полностью

Сейчас, когда я отошел от литературы, никто и не подозре

вает, каким ценным советчиком я остался для других авторов

даже в области театра и чем мне обязана эта самая пьеса

«Сафо». Во-первых, я выбросил кучу красивых книжных фраз,

чуждых разговорному языку. Затем, по моему совету рассказ

Дешелета о смерти Доре был построен совсем иначе, чем в

книге: Дешелет сообщает об этом теперь в самом конце своего

монолога, совершенно неожиданно для зрителя. Далее, в тре

тьем действии я смягчил роль отца; кстати, это единственное

место в пьесе, которое я считал опасным, вопреки мнению Ко-

нена. И, наконец, в пятом действии я заставил выбросить ду

рацкое появление дядюшки Сезара, что сделало развязку ори

гинальной, — это было признано всеми настоящими ценителями.

Воскресенье, 20 декабря.

У японцев прикладное искусство стоит на такой высоте, что

у них невозможно, как у нас, провести четкую грань между ре

меслом и собственно искусством, между резчиком по дереву и

художником. В Японии между акварелистом, пишущим каке-

25 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

385

моно* (единственный вид японской живописи), и лакировщи

ком существует полное равенство. Правда, следует отметить,

что чаще всего живописец и лакировщик, художник и ремеслен

ник — одно и то же лицо.

«Ну вот, вы и дождались, вот он, ваш новый театр!» — с

такими словами Доде входит ко мне на Чердак, с трудом пере

двигая больные ноги, как в самые плохие месяцы прошлого

года. «Да, да! «Матен» * собирается напечатать статью о новом

театре, и Дюре поручено интервьюировать на эту тему вас,

Золя и меня».

Разговор тут же переходит на «Сафо», и Доде прямо заяв

ляет перед всеми присутствующими, что рассказ Дешелета был

переделан по моим указаниям; затем речь заходит о том, с ка

кой осторожностью следует выводить на подмостки правду и

какой тонкой дозировки правды и вымысла требует театральное

зрелище.

— На эту тему, — говорит Доде, — есть хорошая история про

женщину в омнибусе; мне уже случалось ее рассказывать, и,

по-моему, она имеет прямое отношение к театру. В омнибус са

дится женщина в черном; ее траур, поведение, выражение лица

побуждают соседа спросить, какое несчастье ее постигло. И пе

ред растроганными пассажирами всего омнибуса и сморкаю

щимся, чтобы скрыть слезы, кондуктором женщина рассказы

вает, как умер ее первый, а за ним и второй ребенок. Но вот

она принимается рассказывать о смерти третьего, и интерес

пассажиров заметно ослабевает; когда же она доходит до смерти

четвертого, съеденного крокодилом на берегу Нила, — а он,

наверное, мучился больше всех, — весь омнибус разражается

смехом... Эту историю про женщину в омнибусе каждый дра

матург должен постоянно держать в голове, когда он пишет

пьесу.

Мы посмеялись, а затем принялись анализировать поведение

зрителей во время премьеры. Лоррен, который сидел в ложе

г-жи де Пуальи, рядом с г-жой Галиффе, рассказал нам, как

приняли пьесу великосветские индюшки, — этих женщин, при

выкших скрывать всякое искреннее чувство под светским лоском,

особенно шокировали страстные вопли в сцене разрыва; некото

рые тут же признавались, что у них расставанья проходили

куда тише, куда благопристойнее.

Тут Доде справедливо заметил:

— Мою пьесу, как и мою книгу, поймут и оценят мужчины,

потому что каждый найдет в ней кусок собственной жизни: но

женщины ее никогда не примут, и вот почему: в проститутке

386

есть какая-то возбуждающая нашего брата грязца, но порядоч

ной женщине этого не понять... она даже завидует девкам, так

как чувствует, что со всей своей порядочностью и добродетелью

не может вызвать у нас подобного влечения... Да, это очень лю

бопытно... Не далее как вчера вечером, возвращаясь в карете

из театра, госпожа Шарко устроила мужу сцену за то, что он

распустил нюни, слушая рассказ Дешелета о смерти маленькой

Доре; она ему сказала: «Не понимаю, чем вас так растрогала

эта потаскушка! »

Общий разговор продолжается, а Доде на минуту смолкает,

затем тихонько говорит, почти шепчет, преисполненный глубо

кой радости, доступной лишь художнику: «А сегодня утром в

больнице «Обитель господня» Фуайо — сам жертва внебрачной

любви — во время перевязки приговаривал: «Милочек мой, по

целуй еще раз, последний разок — в шейку!» * И, оторвавшись

от своих бинтов, он бросил студентам-практикантам: «А ведь,

право, у этой Манинги изрядный талант», — когда же студенты

засмеялись, услышав, как он коверкает имя актрисы, он им

сказал: «Помилуйте, господа, вы же знаете, я не хожу по теат

рам!» < . . . >

Вторник, 22 декабря.

И до «Сафо» в литературе было немало незаконных связей,

взять хотя бы «Манетту Саломон». Так почему же, если от

влечься от литературных достоинств пьесы, история этой связи

производит более сильное впечатление на публику? Потому что

она сделана на основе собственных переживаний автора и что,

независимо от таланта, ни одна история, написанная равнодуш

ным посторонним наблюдателем, никогда не сравнится с исто

рией, построенной с помощью беспощадного анализа, которому

вы подвергаете пережитое и самого себя.