Дневник. Том 2 полностью

дома, их слегка помешанной музы. Ими овладевало особое

интеллектуальное опьянение, — как от гашиша, говорит Рол-

лина, — которое мешало им работать, так как они целиком отда

вались этой оргии разговоров в доме, где говорилось так легко,

как ни в каком другом месте Парижа.

Воскресенье, 21 марта.

Сегодня в «Голуа» помещена статья «О старости писателей»

Элемира Буржа, который требует, чтобы я занимался исключи

тельно спасением своей души, по примеру Корнеля и Расина, и

мне захотелось ответить этому юному Тартюфу следующим

письмом:

«Как, сударь, мне, заработавшему около тридцати тысяч

франков на «Актрисе Фостен» и «Шери», имеющему возмож

ность в течение десятка лет издавать на тех же условиях все

романы, какие мне вздумается написать, будь они хороши или

плохи, мне, который из страха упасть в собственных глазах, от

казался от создания новых романов, прекратил всякое художе

ственное творчество и ограничил себя работой над историче

скими книгами, приносящими лишь 1500—2000 франков до

хода, мне, — я могу сказать это во весь голос, — единственному

писателю во Франции, способному выказать подобное презре

ние к деньгам и относящемуся с таким благоговением к искус

ству, — мне вы адресуете вашу статью?»

И с этакой наивностью, присущей милым юношам католиче

ского и консервативного толка, он утверждает, что я никогда

столько не печатался, как после предисловия к «Шери». А ме-

393

жду тем с этого времени я не выпустил абсолютно ничего, кроме

писем моего брата и некоторых переизданий, которые Бурж,

быть может, считал бы нужным запретить литератору преклон

ного возраста.

Я читал, что у некоторых диких племен дети побивают кам

нями своих родителей, когда те становятся дряхлыми. Наши

Элемиры Буржи не заходят так далеко, они хотели бы только,

чтобы их отцов засадили в тюрьму и не давали им ни пера, ни

клочка бумаги.

И эта статья появилась в «Голуа», в этом жалком листке,

который каждый день рассыпается в похвалах впавшему в дет

ство Фейе за то, что тот продолжает стряпать романы и коме

дии в перерывах между апоплексическими ударами.

Среда, 24 марта.

Бурже, усевшись на кончике дивана в углу гостиной прин

цессы, рассказал мне одну из тех живых и оригинальных био

графий чудаков, которые так хорошо у него получаются. Се

годня на очереди был Роллина, прозванный Катафалком, к ко

торому как-то вечером его привел Поншон.

Странный дом, похожий на особняк из рассказа Эдгара По,

где должно совершиться убийство; в глубине его — комната, в

которой повсюду валяются стихи, написанные на бланках для

извещений о смерти; в этой комнате — хозяйка с бельмом на

глазу, собака, сведенная с ума тем, что ее били, когда она вела

себя как разумное животное, и кормили сахаром, когда она со

вершала какое-нибудь бесчинство, и, наконец, сам хозяин, ку

рящий трубку Гамба * с головкой в виде черепа. Бурже про

вел там неописуемый музыкальный вечер, в обществе этой

женщины с бельмом на глазу, полоумной собаки и умопомра

чительного Катафалка.

Четверг, 25 марта.

Я говорил сегодня Доде, что близость с ним дала моему уму

вторую молодость и что после брата он — единственный чело

век, ум которого, сталкиваясь с моим, способен высечь из него

искру.

Суббота, 27 марта.

Обед у Золя. За кофе Золя и Доде говорят о бедствиях и зло

ключениях, которые оба познали в молодости. Золя вспоминает

времена, когда, заложив в ломбарде пальто и штаны, он сидел

дома в одном нижнем белье. Жившая с ним в ту пору любов-

394

ница говорила в такие дни, что он превращается в араба. А он

почти не замечал, что сидит на мели, ибо голова его была цели

ком занята грандиозной поэмой в трех частях: «Рождение

мира», «Человечество» и «Будущее» *, — иначе говоря, эпиче

ский цикл, охватывающий историю нашей планеты — до появ

ления человечества, в долгие века его существования и после

его исчезновения. Никогда он не был так счастлив, как в те вре

мена, несмотря на всю его бедность... Почему? Прежде всего,

потому, что он ни одной минуты не сомневался в своем буду

щем успехе, — не то чтоб он ясно представлял себе, как все про

изойдет, нет, он просто был убежден, что его надежды осущест

вятся, и Золя, добавив, что ему трудно выразить это чувство,

из скромности определил его так: «Если я и не был уверен в

своем таланте, то верил, что мои усилия не пропадут даром».

Затем он рассказывает о ледяном жилище, в котором про¬

жил несколько лет; это было нечто вроде фонаря на седьмом

этаже, из которого он вылезал по карнизу на крышу вместе со

своим другом Пажо. Оттуда был виден весь Париж, и в то время

как будущий полицейский пристав Пажо развлекался тем, что

мочился в дымовые трубы квартирантов, сам Золя созерцал раз

вертывавшуюся перед ним панораму столицы, и в голове начи

нающего писателя бродили мысли о том, что когда-нибудь он

покорит Париж.

А Доде говорит о пережитой им ужасающей нищете: бывали

дни, когда он буквально ничего не ел... И, однако, даже эта бед

ность была ему мила, ибо он чувствовал за плечами крылья сво