Дневник. Том 2 полностью

дать «Сестру Филомену» у Конке и еще один роман у Жуо

лишь потому, что я требовал, чтобы для них заказали не такие

пошлые иллюстрации, какие мне предлагали. Теперь при

ходится смириться, и если братья Дидо тоже захотят подсунуть

мне какую-нибудь мерзкую мазню, я попытаюсь слегка ткнуть

их в нее носом, а потом умою руки. Пусть XX век сам позабо

тится о нас.

Сегодня вечером Бурже с таким лихорадочным беспокойст

вом говорил мне о своем романе *, об обстоятельствах, которые

могут повредить его успеху или помешать его продаже, что я

почувствовал к нему искреннюю жалость. Бедный малый!

В нем нет высокомерной независимости самоуверенного чело

века, умеющего плевать на всех и вся! Он преисполнен лакей

ского почтения к чувствам, предрассудкам и верованиям свет

ского общества, тех ничтожных самцов и глупых самок, среди

которых он живет. <...>

Ренан сделался официальным восхвалителем Гюго *, —

право, это уж чересчур забавно. Здесь, в этом самом дневнике,

описан обед у Маньи, на котором он только и твердил, что Гюго

абсолютно бездарен. Просто диву даешься порой, как этот Ре

нан умеет лизать зад у баловней судьбы!

Среда, 17 февраля.

Мой дорогой сорвиголова Доде, по существу, очень робок в

литературе. Забавно смотреть, как он произносит речи, пишет

предисловия, ссылается на «Саламбо», твердит и устно и в пе

чати, что я мог бы написать такой же правдивый роман из эпохи

XVIII века, как и на материале века XIX, — и все для того,

чтобы убедить самого себя, что это возможно, и чтобы набраться

смелости сесть за исторический роман о Провансе *, который

ему так хочется написать. < . . . >

Среда, 23 февраля.

В поезде читал напечатанный в газете отрывок из «Творче

ства» Золя: художник заставляет позировать жену и поносит

ее за то, что живот у нее обезображен материнством (сюжет

уже использованный, но иначе, в «Манетте Саломон»). Этот

отрывок, весь состоящий из грубой брани, оставляет тягостное

391

чувство отвращения, какое испытываешь, став невольным сви

детелем ссоры низких и распущенных людей. Такова особен

ность Золя: диалог у него всегда сделан рукой ремесленника, а

не художника. Речь художника может пестреть ругательствами,

она может быть низменной, но под этими ругательствами, под

низменностью выражений должно быть нечто отличающее, вы

деляющее и как бы поднимающее ее над языком чернорабочего,

а в «Творчестве» все время говорят только чернорабочие. <...>

Среда, 24 февраля.

< . . . > Великое достоинство, великая оригинальность Дид

ро — и никто этого до сих пор не заметил — заключается в том,

что он ввел в спокойную размеренность книжной прозы жи

вость, brio 1, легкость, порывистую суматошность и лихорадоч

ную торопливость живой разговорной речи, речи литературной

братии и, пожалуй, еще больше — художников, ибо он первый

из всех французских писателей жил в самом тесном общении с

ними.

Вторник, 9 марта.

На днях состоится распродажа библиотеки какого-то библио

фила, который переплел все свои книги так, чтобы цвет об

ложки по возможности гармонировал с чувствами, выражен

ными в тексте.

Так, голубой цвет был избран для любовных романов, зеле

ный — для сельских романов и для путешествий, лимонный —

для сатир и эпиграмм, рыжий — для простонародных сюжетов,

красный — для романов с социальной тенденцией. Этот люби

тель книг, по имени Нуайи дошел до такого идиотизма, что

умудрился втиснуть в три цвета поэзию и прозу Гюго, причем

разница в оттенках указывала на изменение политических

взглядов Гюго в то или иное время. < . . . >

Четверг, 18 марта.

<...> Волосы крупными кольцами, вроде волос-змей на го

лове Горгоны, загадочный взгляд из глубины темных орбит,

таинственные глаза сивиллы Микеланджело, чисто греческая

красота черт, лицо нервное, страдальческое, словно помятое; и

под этой оболочкой мозг, который постоянно преследуют стран

ные, извращенные, мрачные и наивные мысли, словом, смесь

крестьянина, фигляра, пройдохи и ребенка, — таков этот чело-

1 Блеск ( итал. ) .

392

век. Существо чрезвычайно сложное, но не лишенное своеоб

разного обаяния... Чего стоит хотя бы изобретенная им особая

музыка стиха, похожая на шелест крыльев ночной птицы в

предсмертном хрипе дня. В сущности, этот Роллина — очень

интересное порождение дома Каллиас *, этой мастерской для

повреждения рассудков, создавшей столько чудаков, маньяков

и просто помешанных... Он рассказывает нам о чарах Цирцеи,

о поистине колдовских чарах этого дома, из-за которых он, сидя

в своей мэрии, все время поглядывал на часы, не в силах до

ждаться минуты, когда сможет наконец умчаться в батиньоль-

скую Обитель, где с раннего вечера до глубокой ночи несколько

молодых взбунтовавшихся умов, подстегнутых алкоголем, пре

давались безудержному разгулу мысли, головокружительной

словесной акробатике, изобретая самые сногсшибательные па

радоксы и самые разрушительные эстетические теории, и не

истовствовали, под председательством красавицы — хозяйки