Дневник. Том 2 полностью

стах, попавших в тюрьму, в частности об одном из них, — не

называя имени, — которого он сам отправил в Мазас, а затем

через некоторое время встретил на обеде в министерстве, — тот

сидел по правую руку от министра и приветливо кивнул ему

с покровительственной улыбкой; и о другом, который побывал

в двух-трех тюрьмах, а потом наградил иностранными орде

нами всех их начальников и высших служащих. <...>

Среда, 23 февраля.

Все эти дни глубокая печаль. Благодушные отзывы прессы

о мерзости, которая называется «Чрево Парижа» *, и одновре

менно почти всеобщее признание достоинств «Нюма Руме-

стана» невольно заставляют меня думать о кровожадности жур

налистов по отношению ко мне, об их беспощадных нападках

на «Рене Мопрен» и на «Анриетту Марешаль», после ее возоб

новления; и я чувствую, что, пока я жив, все, что бы я ни на

писал, будет встречено газетчиками всех мастей с той же не

истребимой и непонятной враждебностью.

Четверг, 3 марта.

Сдал в издательство нашу книгу «Дневник Гонкуров».

Суббота, 12 марта.

Ну и трус, ну и подлец, ну и жалкий человек этот Тэн!

Узнав из газет, что во втором томе «Дневника» я собираюсь

опубликовать наши беседы у Маньи, он прислал мне письмо, где

напоминает, что он еще жив, просит не сообщать ни его мнений,

27*

419

ни высказываний о чем бы то ни было, и вообще настоятельно

требует полного молчания о себе, ибо боится, как бы его не

скомпрометировало какое-либо неосторожное суждение, выска

занное в откровенном разговоре...

Ох, уж эти мне академики! Они терпеть не могут предста

вать перед публикой в облике простых смертных! То Галеви

кричит, чтоб их не смели описывать; то Тэн запрещает их сте

нографировать *. Они разыгрывают из себя этаких комнатных

божков — но черт меня побери, если эта роль им удастся. <...>

Воскресенье, 20 марта.

Я едва раскланивался с Анатолем Франсом, встречая его у

принцессы, и уже давно не посылал ему ни свой «Дневник», ни

романы, выходившие в последние годы, ибо был глубоко оскорб

лен его статьей о нашем творчестве, написанной после смерти

брата. Каково же было мое удивление, когда я увидел очень

любезную статью в «Тан» о моем «Дневнике»! * Его, конечно, не

назовешь человеком твердых убеждений, но меня это не ка

сается, и я послал ему благодарственную записку. < . . . >

Четверг, 24 марта.

< . . . > Доде рассказывал сегодня об одном литературном по

денщике, которому он иногда оказывает денежную помощь:

этот юноша живет тем, что придумывает словечки детского

языка, словечки для младенцев; как-то он сказал Доде: «Сегодня

я насюсюкал на три франка».

Воскресенье, 27 марта.

Я упрекал Рони за химическую точность, с которой он опи

сывает небеса, и говорил ему, что впечатление, производимое

небом на человека, неопределенно, поэтически расплывчато,

как бы нематериально; это можно передать лишь в таких же не

вполне точных, несколько туманных выражениях, а он, своими

конкретными определениями, техническими терминами и мине

ралогическими эпитетами, отяжеляет и как бы материализи-

рует небеса, лишая их легкой поэтической дымки... На это он

ответил мне с убежденностью пророка, что через пятьдесят лет

во Франции не останется людей, воспитанных на латинских

классиках, что образование будет строго научным и что техни

ческий язык, который он употребляет в своих описаниях, ста

нет общеупотребительным языком.

420

Просто удивительно, что, несмотря на мою затворническую

жизнь, мою репутацию работяги, несмотря, наконец, на выпу

щенные мною в свет сорок томов, — частица «де», стоящая пе

ред моим именем, а быть может, и некоторая изысканность

внешнего облика все еще служат причиной того, что эти идиоты

журналисты, работающие в сто раз меньше моего, до сих пор

принимают меня за дилетанта. Бауэр в очень доброжелательной

статье о моем «Дневнике» как будто удивляется, что подобное

произведение могло быть написано человеком, которого он счи

тает просто джентльменом. Почему в глазах некоторых людей

Эдмон де Гонкур только джентльмен, дилетант, аристократ,

играющий в литературу, а Ги де Мопассан, например, — на

стоящий писатель? Почему, мне очень хотелось бы знать?

Вторник, 29 марта.

Боже, что за литературный вкус у политических деятелей!

Сегодня на обеде у Бребана Спюллер кричал на весь стол:

«Вот, например, «Племянник Рамо»: покажите мне хоть одного

человека, который его понимает и может мне его объяснить!»

Среда, 30 марта.

Сегодня утром пришел Доде и сказал, что Порель, кото

рому он вчера любезно прочитал у себя дома «Отечество в опас

ности», считает, что пьеса провалится из-за четвертого акта.

После обеда получил записку от Маньяра, который счаст

лив, что я даю ему возможность отказаться от своих обяза

тельств и не печатать продолжение моих воспоминаний.

Тяжелый день! «Отечество в опасности» отвергнуто дирек

тором театра, который с восторгом поставил «Иахиль»! * А га

зета, гордящаяся сотрудничеством Бовуара-сына, отказывается

печатать наш «Дневник», живые портреты современников, сте