Дневник. Том 2 полностью

И, глядя вокруг, я с грустью думаю о пустоголовом буржуа или

грязной кокотке, которым скоро достанется это скромное жи

лище поэта и художника.

Суббота, 14 мая.

Все эти дни меня целиком поглощал сад. Я ходил по пятам

за садовником, который подсыпал чернозем под зеленые кусты

или рыл глубокие ямы для рододендронов, и я был весь захва

чен этой глупой работой, несмотря на все умные занятия, кото

рые призывали меня в рабочий кабинет: чтение, записи, правка

гранок — я все забросил. <...>

Вторник, 24 мая.

В последнее время все так черно в моих глазах, как у чело

века, обреченного попасть в больницу «Кенз-Вен» *.

Вечером, на обеде у Бребана, Перро из министерства народ

ного просвещения уверял, что молодые люди, с которыми он

встречается, не читают газет и не имеют политических убежде

ний, так им опротивели пустая болтовня и шарлатанство совре

менных политических деятелей; он считает, что новое поколе

ние, совершенно равнодушное к политике, представляет серьез

ную опасность.

Воскресенье, 10 июля.

Доде рассказывал, что во время похорон г-жи Жерве к

нему подошел Гектор Мало и, глядя на его ноги и походку, без

жалостно спросил: «Поправляемся понемножку?» Доде, поняв

ший скрытый смысл вопроса, отпарировал: «Ты что, заболел?

У тебя премерзкий вид!» Ну и злюка!

Вот что рассказывал Доде об этом самом Мало. После

успеха «Фромона» Мало пришел к нему единственно затем,

чтобы сказать: «Знаешь, мой друг, ты мог бы зарабатывать по

сто тысяч франков, если бы писал три книжки в год; но так

424

корпеть над ними, как ты, — год над одним томом...» Это не что

иное, как попытка увести от литературы собрата по перу, толк

нув его на путь ремесленничества.

Среда, 13 июля.

Сегодня Доде признался мне, что роман об Академии, — тот,

над которым он работает, — плохо построен, что вся история

действующих лиц изложена уже в самом начале и что ему при

дется целиком переделать композицию; он добавил, что все это,

конечно, следствие какого-то временного упадка умственных

сил. Потом, заговорив о своем отвращении к ханжеству, он рас

сказал, как однажды — это было давно — ему случилось обедать

у Бребана, где Ози выразила возмущение по поводу вольности

его рассказов. Он тогда вышел из комнаты; несколько времени

спустя Батайль отправился на розыски и, увидев его в кори

доре, спросил, что он там делает. «Порчу воздух! Порчу воз

дух!» — ответил он.

Так выразил он свой протест против кривляний этой дряни,

играющей в добродетель.

Вторник, 19 июля.

Прочитав из своего «Дневника» портретные описания жен

щин, присутствовавших на одном вечере у Морни, — описания,

очень понравившиеся супругам Доде, — я вдруг сказал Доде:

«Хотите знать мое самое искреннее мнение об этой странице?

Вот оно: я считаю, что литература убивает в ней жизнь... Это

не живые женщины, а литературные образы. Да, здесь, как на

броски стилиста, они очень хороши; но если бы эти портреты

были нужны для романа, я написал бы их фразами не такими

отточенными, а просто более естественными... В сущности, для

писателей, влюбленных в свое искусство, наибольшая труд

ность — это правильная дозировка литературы и жизни; ибо

нельзя не признать, что слишком изысканный стиль придает

какую-то безжизненность самой жизни. И, однако, я всегда

предпочту роман, чересчур тщательно написанный, — написан

ному небрежно».

Среда, 20 июля.

Во время утренних прогулок по аллеям парка — долгие бе

седы об искусстве. Перелистав вчера книжку по истории лите

ратуры, посвященную Боссюэ, мы пришли к мысли, что чело

веку уравновешенному, малоначитанному и защищенному та-

425

ким образом от бессознательных влияний и от соблазнов пла

гиата, гораздо легче быть оригинальным, чем нам в настоящее

время, когда наши головы напичканы книгами, когда весь мозг

испещрен черными типографскими знаками.

Пятница, 22 июля.

Маленький штрих, по которому можно судить о литератур

ном вкусе Гамбетты. Как-то, незадолго до его кончины, Доде

рассказал ему такой случай. Проходя по площади Карусели, в

один из тех августовских дней, когда от нее пышет жгучим

зноем пустыни, Доде прямо за повозкой, поливавшей мостовую,

увидел порхающую бабочку: она летела через всю площадь,

держась возле прохладных струй, падавших дождиком позади

повозки; Доде был в восторге от сообразительности насекомого

и от всей этой прелестной картины. Выслушав этот рассказ,

в котором чувствовалось истинно писательское удовольствие,

Гамбетта лишь бросил на Доде взгляд, полный глубочайшего

сострадания, словно говоривший: «Суждено тебе на веки вечные

остаться Малышом».

Четверг, 18 августа.

К моему крайнему удивлению, развернув утром «Фигаро», я

увидел, что на первой же странице Золя подвергают настоящей

литературной экзекуции; внизу стоят пять подписей: Поль Бо-

нетен, Рони, Декав, Маргерит, Гиш. Черт побери, четверо из

пятерки — завсегдатаи моего Чердака! <...>

Выйдя от Потена, мы отправляемся в Шанрозе, где я обе

даю. О Манифесте Пяти *, сотворивших свое злое дело в глубо