Дневник. Том 2 полностью

ствуясь двенадцатью тысячами франков содержания, непре-

440

менно оставит за собой заведование литературной частью, пере

дав финансовую особому комитету.

И он стал шутить насчет того, что если предприятию хоть

немного повезет, то каждое абонированное за сто франков

кресло может дать две-три сотни франков прибыли.

Это действительно свежая, оригинальная идея, которая мо

жет быть весьма благоприятной для появления новых драмати

ческих произведений, — мысль, достойная поддержки со стороны

правительства.

Одно удовольствие слушать этого молодого Антуана, кото

рый хоть и скромно, но сознается, что многие увлечены его

идеей. По его горящим, словно у одержимого, глазам чувст

вуется, что он верит в свое дело, в этом лицедее сидит фанатик:

он уже обратил в свою веру отца, старого служащего Газовой

компании, где служил и сам Антуан, поначалу совершенно

враждебного его театральным опытам.

Пятница, 20 апреля.

< . . . > Не нужно забывать, что в былые времена вся выдумка,

все творческие способности, вся фантазия человечества прояв

ляли себя только в поэзии... Ныне существуют еще стихоплеты,

но нет поэтов, ибо все — и сила выдумки, и творческие способ

ности, и фантазия — в настоящее время отдано прозе.

Вторник, 24 апреля.

Сегодня вечером я, к счастью, один; сижу, пью водку, а пе

редо мной желтая афиша. Она гласит:

Третий и последний том Дневника Гонкуров.

Том из собрания Шарпантье. Цена 3 фр. 50 сант.

Это мой последний том, завершение моей творческой лите

ратурной жизни, и я смотрю на афишу с каким-то смешанным

чувством грусти и радости освобождения.

Вечером я получил телеграмму от Боннетена, который

истинно по-дружески, втайне от меня, добился того, чтобы от

рывок из моего «Дневника» напечатали в приложении к «Фи

гаро», — эта телеграмма очень тронула меня. В сущности, из

всей компании молодых литераторов — он самый деликатный и

внимательный, самый добрый, самый сердечный и преданный

мне.

Розовый расплывчатый шар луны стоит в туманно-жемчуж-

ном небе, — как на японских гравюрах.

441

Среда, 25 апреля.

< . . . > Книги, подобные моему «Дневнику», выходя в свет, —

в этот момент отдаешь себе отчет, насколько обидчивы и огра

ниченны люди, — обычно нарушают спокойную деятельность

твоего ума, поселяя в нем тревожную мысль о предстоящих

ссорах, спорах и дуэлях. Нынче утром, после дурно проведенной,

бессонной ночи, я вообразил, что ко мне вот-вот явится новый

муж г-жи де Турбей и мы с ним перережем друг другу глотки;

а вечером, идя к принцессе, но не захватив еще с собой мою

книгу, я говорил себе: «Наслаждайся оставшимися тебе крат

кими минутами; быть может, это последний твой вечер в гости

ной, где ты привык бывать вот уже двадцать четыре года».

Четверг, 3 мая.

< . . . > Выставка рисунков Гюго. Несомненно, эти рисунки

подсказали Дорэ средневековый фон его первых иллюстраций.

Среди карикатур этого могучего карикатуриста «Восторженный

китаец» и «Растроганный гамен» чем-то напоминают прими

тивные изображения пещерных художников, сделанные на

скалах.

Встретился с Рони у подъезда «Фигаро» и поднялся с ним

к Боннетену, которого застал за работой над субботним «Лите

ратурным приложением»; он сидел в кабинете, где красовалось

чучело выдры, убитой Адриеном Марксом и подаренной им

Перивье.

Вечером, когда в разговоре с молодым Гюго я не без восхи

щения упомянул о рисунках его деда и о том, как хороши там

желтоватые тона старых потрескавшихся камней на фоне аспид-

но-серого неба, земли и далей, он открыл мне, что эти желтова

тые тона дал подслащенный кофе, так как все наброски большей

частью делались после еды, за обеденным столом.

Вторник, 8 мая.

«Ревю Эндепандант» печатает отрывок из «Признаний»

Мура, в котором, повторяя все сплетни кофейни «Новые

Афины», вернее, сплетни Дега, Мур утверждает, что я не ху

дожник.

Ах, милые импрессионисты! Нет художников, кроме них!

Чудаки-художники, которые никогда не могли осуществить что

бы то ни было из своих замыслов... А вся трудность искусства —

это осуществление, это вещь, доведенная до той степени закон-

442

ченности, когда набросок, эскиз превращается в картину... Да,

только делатели эскизов, изготовители пятен — к тому же не

ими выдуманных: пятен, украденных у Гойи, пятен, украденных

у японцев... А какие притязания у сих импрессионистов! А как

смешны утверждения какого-то Дега, будто вся нынешняя ли

тература вдохновлена живописью, — Дега, которому принесли

успех его прачки и танцовщицы в те годы, когда в «Манетте Са-

ломон» я указал живописцам нравов на эти два вида женщин,

словно открывающих, что такое нагота и молочная белизна

кожи... Дега — страдающего запором творчества, неудачника,

мастера козней, задуманных и выношенных в бессонные ночи...

Дега — трусливого игрока, скверного малого, которого я показал

во всей красе, описав его отношения с де Ниттисами!

В сущности, это слишком уж глупо: я — не художник! Кто

же тогда художник среди современных писателей?

Четверг, 10 мая.