или примостившись на стремянке, и к вечеру бывает так разбит
усталостью, что, почитав с часок, должен лечь в постель.
28*
435
Он рассказал мне, что делает для одного любителя иллюст
рации к лирике Бодлера *, в глубины которой хотел бы
боту — всего две тысячи франков — и лишен возможности
посвятить ей достаточно времени. К тому же об этой книге
вряд ли кто будет знать, — ей суждено оставаться под спудом,
в кабинете упомянутого любителя, и он не чувствует того подъ
ема и увлечения, которые появляются у художника, если ил
люстрации делаются по заказу издателя. А когда я намекнул
о своем желании иметь когда-нибудь его иллюстрации к «Ноч
ной Венеции», он дал мне понять, что его дело — обнаженная
натура, а не драпировки.
Потом он заговорил со мной о медальоне с портретом моего
брата, который он задумал, и спросил, похож ли я на Жюля:
ему хотелось бы начать с моего портрета, а после этого уже
легче будет делать портрет брата. И все время, пока он гово
рил, я чувствовал, что он меня наблюдает, изучает, мысленно
рисует, лепит, гравирует.
Затем он долго и пространно рассуждал по поводу бюста
Виктора Гюго, который не хотел позировать ему, но позволил
посещать себя сколько угодно; и он сделал множество наброс
ков, — чуть ли не шестьдесят, — показывающих великого поэта
справа, слева, с птичьего полета, но почти всегда в ракурсе, в
позе раздумья или за чтением, — а лепить бюст пришлось уже
по этим наброскам. Он очень забавно рассказывал о баталиях,
которые разыгрывались, когда он хотел изобразить Гюго таким,
каким его видел; о том, какое сопротивление со стороны семьи
Гюго ему нужно было преодолеть, чтобы получить право отойти
от привычного уже ей, условного, идеального образа вдохновен
ного писателя с трехэтажным лбом и т. д. и т. п., — словом,
передать в слепке подлинное его лицо, а не то, которое было
придумано литературой.
Гюстав Жеффруа, ужинавший в сочельник у Роллина, рас
сказывал, что местный священник, который угостил их наутро
завтраком, — совсем особенный священник: если ему случалось
высказываться с некоторой резкостью, с философской смело
стью, то начинал он свою речь так: «Если бы я был мужчи
ной...» Поистине умное и оригинальное начало речи для свя
щенника.
Весь вечер работал над сценой в Венсенском лесу для пьесы
«Жермини Ласерте».
ГОД 1888
У меня есть все основания полагать, что «Дневник Гонку
ров» даст потомство. Сегодня вечером, у принцессы, Жоливе
сказал мне, что один его друг, следуя моему примеру, пишет
дневник, и, пробормотав: «Ну да, какой-нибудь пейзаж, анек
дот, размышление — все вместе создает забавное целое...» —
добавил: «Да и меня самого разбирает желание усесться за
дневник» *.
Провел весь день, следя за тем, как сажали четыре десятка
пионов, присланных из Японии Хаяси, поручившим передать
мне, что это самые замечательные и редкие сорта.
В предисловии к своему новому роману Мопассан, ополчив
шись против артистического стиля, целит в меня, хотя и не
называет моего имени *. Уже в связи с подпиской на памятник
Флоберу и со статьей в «Жиль Бласе» * я заметил, что искрен
ность Мопассана оставляет желать много лучшего. Сегодня же
я одновременно познакомился и с упомянутым выпадом против
меня в печати, и с пришедшим по почте письмом, в котором он
свидетельствует мне свое восхищение и привязанность. Таким
образом, этот нормандец сам вынуждает меня думать, что нор
мандской хитрости ему не занимать стать. Впрочем, Золя и
раньше говорил мне о нем, что это король лгунов... < . . . >
Сам не знаю, как коснулись сегодня мои руки туалетного
зеркальца моей матери, как сдвинули его крышку; зеркальце
приоткрылось, и, глядя на его словно потускневший, нездешний
437
свет, я представил себе изысканную фантастическую новеллу о
впечатлительном человеке, которому при определенном душев
ном состоянии может на миг почудиться, будто в зеркале,
выплывшем из мрака, он вновь находит отражение любимого
лица, запечатленное там, в глубине, навек. <...>
Сегодня утром, вместе с Доде, ко мне пришел на завтрак
Порель, и я прочел ему первую половину пьесы до завтрака,
а вторую — после.
Первая половина пьесы, казалось мне, была выслушана
с одобрением, но в глубине души я все же опасался, что это
только видимость одобрения — чтобы не омрачать завтрака, и я
боялся, не послужит ли Порелю предлогом для отказа какая-
либо сцена из второй части. Поэтому, когда, при чтении седь
мой сцены *, его физиономия стала совсем кислой, я подумал:
«Так и есть! Он мне откажет».
Но вот чтение закончилось, и Порель попросил меня слегка
переделать сцену в «Черном шаре»; * такого рода бал, считает
он, нужно показать как бы сбоку, только один уголок зала; он
попросил также убрать седьмую сцену. «Я поставлю спек
такль, — сказал он, — поставлю и с этой картиной, если вы по
требуете, но, по-моему, она компрометирует пьесу... Учитывая
