Думая о сказочных открытиях нашего века, таких, как фоно
граф и т. д. и т. д., я спрашиваю себя, не откроют ли будущие
века что-либо еще более сверхъестественное; например, многие
книги древности утрачены; так, может быть, в научной кухне
найдут средства возродить в черепной коробке египетской му
мии либо какого-нибудь другого мертвеца давних времен па
мять о книгах, прочитанных обладателем этой черепной ко
робки. < . . . >
У принцессы я рассматриваю небольшой кедр
косматые веточки, которые причудливо располагаются друг над
другом; все укорачиваясь к верхушке, — и вдруг меня озаряет
мысль, не послужило ли строение этого деревца образцом для
пагоды, для всего китайского зодчества, так же как сомкнув
шиеся сводом ветви в аллее высоких деревьев якобы подска
зали архитектуре стрельчатую арку.
32*
499
За обедом у г-жи Сишель беседую с каким-то русским, ка
мергером императора, который утверждает, что Тургенев —
не истинный русский, что в Париже он разыгрывал нигилиста,
а там, на родине держался завзятым барином. По мнению этого
русского господина, Тургенев значителен только в своих ранних
произведениях, в картинах, отразивших годы его отрочества, где
он действительно дал правдивое изображение своей страны. Из
слов собеседника у меня создалось впечатление, что наиболее
русским писателем, писателем, сумевшим вернее всего выра
зить душу своих соотечественников, русские считают в послед
нее время Достоевского.
К своему великому удивлению, получаю гранки «Утамаро»,
и это меня радует: наконец-то исследование об искусстве
Японии выйдет за пределы небольшого специального журнала
и станет достоянием широкого круга читателей крупной газеты.
Правя гранки, я думал о склонности своего ума к ра
боте только
другим. Сначала это были труды, написанные по автографам и
неизданным документам XVIII века. Потом — и в этом я опе
редил всех других — романы о народе и о людях общественного
«дна». А сейчас — труды о художниках Японии, — художниках,
жизнеописания которых до сих пор еще не публиковались в пе
чати. < . . . >
У Шарпантье встречаю Золя, который только что принес
начало рукописи своего романа «Деньги». < . . . >
В сегодняшнем номере «Франции» нахожу заметку Ренана,
в которой он ругает меня за те места в «Дневнике», где речь
идет об Осаде и Коммуне.
С превеликим возмущением он заявляет, что никогда не произ
носил антипатриотических речей, никогда, никогда... Не произ
носил антипатриотических речей? Кой черт! Ведь он говорил,
что ему абсолютно все равно, под чьей находиться властью —
Вильгельма или Наполеона, я это слышал своими ушами и про
явил деликатность, не внеся этой фразы в «Дневник». А он меня
еще называет «господин с длинным языком».
500
Как ни странно, но я всю жизнь создавал литературу со
всем особого рода: литературу, которая доставляет неприятно
сти. Таковы были и мои романы, написанные «с натуры», и
пьесы, совершившие переворот в театре, таков ныне и мой
«Дневник». А ведь сколько есть людей, которым занятия лите
ратурой лишь приятно щекочут нервы.
По моей просьбе сегодня из «Эко де Пари» явился reviewer; 1
я поручил ему ответить на выпады Ренана и дал приблизитель
ный план ответа. Но я неосмотрительно вступил с ним в беседу
и подарил ему на прощанье свою книгу; теперь ужасно боюсь,
что придется сожалеть о своей вежливости.
Вот отрывок, который он должен вставить в свой отчет о ви
зите ко мне без каких-либо изменений или добавлений:
— Вы читали интервью во «Франции» по поводу опублико
ванных в «Дневнике» записей об Осаде и Коммуне?
— Да... прочитал, и не без удивления. Ибо вот какой пор
трет Ренана нарисован мною в предпоследнем томе: «Чем
ближе узнаешь Ренана, тем он кажется очаровательнее, проще
и сердечнее в своей учтивости. Физическая непривлекательность
сочетается в нем с привлекательностью духовной; в этом апо
столе сомнения есть некая возвышенная и умная благожела
тельность, свойственная жрецам науки».
Да, я являюсь... или, по крайней мере, я был «другом его
как человека, но, порою, врагом его идей» — так я написал на
подаренной ему моей книге.
Действительно, всем известно, что господин Ренан принадле
жит к семье великих мыслителей, презирающих многие челове
ческие условности, которые еще уважаются людьми не столь
высокого ума, например, мною; и этих людей
когда один из таких мыслителей провозглашает, что в настоя
щее время культ Родины устарел ничуть не меньше, чем культ
Короля, характерный для старого режима.
Я не хочу сейчас вступать в дискуссию по поводу бесед, ко
торые передаются в последнем томе, — впрочем, господин Ренан
заявляет, что он их вообще не читал, однако, ручаюсь за это своей
честью, — а люди, знающие меня, могли бы подтвердить, что
никогда не слышали из моих уст ни одного лживого слова, —
