похвалы, а в часы наших творческих терзаний находил слова,
которые поднимают дух, бодрят, внушают веру в себя, слова
мудрые и дружеские, столь необходимые при взлетах и паде
ниях, обычных для людей нашего ремесла. Не правда ли, Доде?
Не правда ли, Золя? Не правда, Мопассан? — ведь наш друг
был именно таким? — Ведь вы, хорошо его знавшие, подтвер
дите, что настоящую злость вызывала у него только слишком уж
большая глупость?
Да, Флобер был поистине добрым человеком, и можно ска
зать — если не бояться согрешить перед его памятью этим сло
вом, — он явил собой образец буржуазной добродетели, пожерт
вовав всем своим имуществом и благополучием ради горячо
любимой им семьи — без колебаний и с такой простотой и де
ликатностью, примеры которым трудно найти.
Наконец, господа, в наше время, когда деньги угрожают
превратить искусство и литературу в
всегда, даже потеряв свое состояние, — противостоял соблазну
и обаянию денег; он был одним из последних уже, по-види
мому, бескорыстных тружеников старого поколения, считающих
для себя возможным выпускать в свет только такие книги, ко
торые требуют каторжного труда и огромного напряжения
мозга, книги, полностью удовлетворяющие художественную взы
скательность самого автора, книги, которые не имеют рыноч
ного сбыта и оплачиваются лишь небольшой толикой посмерт
ной славы.
506
Господа,
чтобы увековечить эту славу, приумножить, распространить ее,
придать ей некое материальное воплощение и тем самым сде
лать ее ощутимой для всех без исключения его сограждан,
друзья этого человека, почитатели его таланта поручили госпо
дину Шапю, создателю множества знаменитых статуй и бюстов,
изваять мраморный барельеф — этот памятник, который вы ви
дите перед собой: вложив в эту работу все свое мастерство, весь
свой талант, скульптор изобразил нам энергичную голову ро
маниста и изящную аллегорию Истины, вписывающую имя
Флобера в книгу Бессмертия. Комитет по подписке уполномо
чил меня преподнести это произведение искусства в дар городу
Руану, и я передаю его в руки господина мэра».
Странное дело, пока я произносил все это, голос мой ни разу
не сорвался, несмотря даже на неистовые порывы ветра, кото
рые приклеивали к телу шубу, трепали и рвали перед носом
листки моей речи. А ведь тот, кто хочет ораторствовать здесь
под открытым небом, должен кричать во всю силу легких. Но
волнение, сегодня не сжимавшее мне горло, переместилось в
ноги, я испытывал дрожь в коленях и, из страха упасть, все
время переминался, перенося тяжесть тела с одной ноги на
другую.
После меня весьма тактичную речь произнес рыжий мэр.
Мэра сменил академик из Руанской академии, его выступление
было раз в двадцать пять длиннее моего и заполнено штампами,
общими фразами, избитыми выражениями, всеми возможными
пошлостями в духе аптекаря Омэ: за это выступление Флобер
высечет его в день воскресения из мертвых.
А теперь будем откровенны: памятник Шапю — хорошень
кий цукатный барельеф, где у Истины такой вид, будто она от
правляет естественную надобность в свой колодец.
В конце завтрака у мэра Золя, поглаживая мои руки, стал
мягко уговаривать меня помириться с Сеаром; * и я, подумав о
том, насколько эта ссора стесняет Доде — и отца и сына — и
как глупо выглядит со стороны, когда в кругу друзей мы бы
чимся друг на друга, я ответил, что готов помириться. И сразу
после окончания церемонии Сеар пришел поздравить меня, и
мы обнялись перед портретом Флобера, словно его тень посред
ничала при нашем сближении.
Торжества закончились в половине четвертого; к этому вре
мени дождь усилился, а ветер превратился в ураган. Утром, в
поезде, Мопассан всю дорогу тешил нас обещанием «ленча», но
наш уважаемый нормандский коллега запропал у какого-то род-
507
ственника, и никакой «ленч» не состоялся. Пришлось сделать
привал вместе с Мирбо в кофейне и пить грог — так убили два
с половиной часа в ожидании обеда. А Бауэр, приехавший на
день раньше посмотреть спектакль «Саламбо» *, рассказал, что
директор проявил трогательное внимание к театральным кри
тикам: отправил в конверте каждому из них ключи от закулис
ного помещения, предварительно наказав своим хористкам быть
предельно любезными с представителями парижской прессы, —
так что в результате, когда пришло время приступить к еде,
Бауэр покинул нас, чтоб пообедать наедине с одной из этих
Наконец — слава богу! — пробило шесть, и мы уселись за
стол в заведении Менеше; обед так себе, как всегда, местное
дежурное блюдо — знаменитая руанская утка, к которой я от
ношусь весьма сдержанно.
Но обед забавен беспорядочным разговором, перескакива
ющим с будущего захвата мира китайской расой на излечение
чахотки по методу доктора Коха, с путешественника Бонвало
на руанского библиотекаря Пиншенона, дрожащего, как бы его
целомудренные земляки не узнали, что именно он исполнял
когда-то роль золотаря в публичном доме — в непристойной
пьеске Мопассана «Лепесток розы», разыгранной в ателье
Беккера; от вопроса об удушении уток — естественный переход
к удушьям астматиков, чей почерк распознается по усеивающим
