Дневник. Том 2 полностью

земпляре редкой брошюры «История одной собаки»; эта прелест

ная акварель верно передает добрую улыбку полных губ прин

цессы.

Эдмон де Гонкур — масло, работы Каррьера (1892), на эк

земпляре «Жермини Ласерте» (издание in-quarto, выпущенное

в трех экземплярах на средства библиофила Галлимара) ; восхи

тительный портрет, на котором Каррьер чудесно передал лихора

дочную живость глаз писателя; на заднем плане виден бронзо

вый медальон с портретом Жюля.

Среда, 19 декабря.

<...> Сегодня вечером у принцессы застаю Анатоля Франса.

Он очень словоохотлив и разглагольствует с видом академика, —

хотя таковым еще не стал, — любимого в обществе, однако с яв

ным удовольствием позволяет себе парадоксальные, антибуржу

азные суждения немного под Ренана, что придает его разговору

известную остроту.

Он уже не выглядит тем простачком, каким казался в ранней

юности: у него мужественная голова с коротко остриженными

599

седыми волосами и твердыми чертами лица, утратившего свое

прежнее легкомысленно-простодушное выражение. Кстати ска

зать, он очень любезен со мной, многое для меня делает и отзы

вается с похвалой о моем описании Флоренции, в «Италии вче

рашнего дня».

Среди беседы он очень остроумно, вдаваясь в забавные под

робности, принялся рассказывать, что наши политические дея

тели выискивают в армии самого что ни на есть тупицу, чтобы

назначить именно его на пост военного министра, ибо они пред

видят, что в один прекрасный день у военного министра обяза

тельно возникнет искушение перетрясти штафирок — своих быв

ших однокашников, — искушение, которому рано или поздно

поддавались все военные министры, хотя и делали это куда бо

лее осторожно, чем генерал Буланже, ибо не обладали ни его

внушительной внешностью, ни его популярностью, ни его воро

ным конем.

Суббота, 29 декабря.

Вместе с Октавом Мирбо и его женой обедаю у Энника.

Супруги только что вернулись от Робена, с карманами, пол

ными порошков и бутылочек, и пускаются превозносить целеб

ные свойства новейших лекарств от желудочных заболеваний, —

несчастная чета, жизнь которой всецело зависит от фармацевтов.

Что за изумительная, что за невероятная память у этого

Мирбо: ни минуты не задумываясь, он вспоминает, перечисляет

названия всех цветов, какие только существуют на свете, опи

сывает их вид, и при этом в его голосе звучат умильные нотки,

а движения рук становятся ласкающими, — так в кажется, будто

он бережно, боясь смять их, трогает цветы.

— А знаете ли вы, — переходя на другую тему, говорит он, —

что Роден начал как-то лепить мой бюст, но работа не клеилась,

и он решил взяться за него в другой раз... Но вдруг, в один пре

красный день, он берет железную проволоку, разрезает бюст по

полам, словно какой-нибудь брусок масла, делает из него

маску — вешает ее на стену... Но, как бы там ни было, слепок

этот, по мнению Жуо, — самое прекрасное из всего созданного

Роденом. < . . . >

ГОД 1 8 9 5

Воскресенье, 6 января.

Каррьер, затерявшись в толпе, присутствовал на военной це

ремонии разжалования Дрейфуса; * говоря об «Отечестве в

опасности», он заметил, что мне, так хорошо передавшему бур

ное волнение на улице во время Революции, следовало бы быть

там, и, конечно, я бы извлек что-нибудь из неистовства этой

черни.

Он не мог видеть того, что происходило во дворе Военной

школы, а только слышал, как мальчишки, взобравшиеся на де

рево, словно эхо, повторяли возгласы взволнованной толпы:

когда Дрейфус, идя во двор, шагал выпрямившись, они кричали

«Подлец!», а через несколько минут, когда он опустил голову, —

«Трус!»

Тут я заявил по поводу этого несчастного, в измене которого

я, впрочем, не убежден, что суждения журналистов — это сужде

ния мальчишек, взобравшихся на деревья, и что в подобных об

стоятельствах, действительно, очень трудно определить, судя

только по поведению обвиняемого, виновен он или невино

вен. < . . . >

Среда, 16 января.

Отставка президента... Недолго же продолжается прези

дентство... Парламентаризм — в самом деле, погибший режим;

парламентарии похожи на больших детей, у которых время от

времени появляется желание ломать свои игрушки! <...>

Суббота, 19 января.

Право же, пьеса Коппе «Во имя короны», — эта нашумевшая,

стяжавшая огромный успех пьеса, — в сущности, возврат к ста-

601

рому, возрождение трагедии, с ее самым ребяческим драматиз

мом, с ее дурацкой ходульностью.

Воскресенье, 20 января.

В два часа на Чердак приходит Баррес; он долго говорит

об отставке Казимира-Перье, сообщает нам, что выборы пре

зидента республики стоят очень дорого, не меньше ста два

дцати тысяч франков, что выборы оплачивались, главным обра

зом, деньгами компаний и что Государственный совет своим

постановлением относительно компаний, а также требованием

иска против Рейналя поставил себя в очень затруднительное

положение *.

Если отвлечься немного от философской неясности речей

Барреса, можно понять, что он мечтает о государстве с пре

зидентом, избираемым на десять лет, с министерствами, состав