Дневник. Том 2 полностью

ленными из людей, не входящих в палату, а следовательно, из

таких, которых труднее сместить *. В сущности, мне кажется,

что ему хотелось бы чего-то вроде императора Наполеона, на

значаемого на десять лет. <...>

Сегодня вечером Доде рассказывает, что он получил письмо

из Барселоны от одного финансиста-эксцентрика, своего рода

Озириса, который уже прежде предлагал свезти его на своей

яхте в Чикаго, письмо, в котором он не больше не меньше, как

обещает Доде, если тот посвятит ему одну из своих книг, сто

пятьдесят тысяч франков, чтобы покрыть расходы по выборам

Доде в депутаты *.

Пятница, 25 января.

Золя не подозревает, что в основе произведений, написанных

им в течение нескольких последних лет, и в основе тех вещей,

которые он будет писать в дальнейшем: «Война», «Лурд»,

«Рим», «Париж», — лежат темы исторических книг, а совсем не

темы для романов, если же темы, пригодные для исторических

сочинений, использовать для романов, то могут получиться

только плохие романы.

Суббота, 26 января.

Сегодня на заглавном листе «Фигаро», под названием «Бан

кет в честь Гонкура», появилась свирепая статья против меня.

Теперь уже нападают не на мои произведения, а на меня самого.

Меня обвиняют в том, что я использовал свою любовь к брату

в литературных целях, и подвергают сомнению эту любовь,

602

утверждая, что я ее быстро и радостно похоронил; и, бог меня

прости, ставят мне в вину то, что я будто бы умолчал о моем

сотрудничестве с братом.

И эта статья, подписанная Морисом Тальмейром, заканчи

вается намеком на Похоронный комитет, который считает нуж

ным созвать ради меня сочинитель статьи: вероятно, этот

Тальмейр и есть автор многочисленных заметок в «Ла Плюм»,

где он заявляет, что когда видит проезжающие по улице похо

ронные дроги, то каждый раз жалеет, что в них везут не Аль

фонса Доде. Что вы хотите? Это тон современной критики, уби

вающей людей, пожирающей их, критики дикарской.

В тот же вечер толстяк Фромантен, стремясь угнаться за

«Фигаро», возмущается тем, что я употребляю личное место

имение Я, когда говорю о себе в своих мемуарах, — знаете ли

вы какое-нибудь средство, с помощью которого автор мог бы

писать мемуары, не употребляя этого местоимения? — и удив

ляется моей известности, «учитывая, что я так немного напи

сал». Черт побери! Чего он хочет, этот господин? Сорок томов,

и на темы, совершенно неисследованные, — неужели этого ему

мало?

Суббота, 2 февраля.

На письмо Юре, который предлагает мне прямо или кос¬

венно ответить Тальмейру в «Фигаро», я отвечаю такой

запиской:

«Милостивый государь!

Благодарю Вас за Ваше предложение. Я принципиально ни

когда не отвечаю. Если бы даже меня обвинили в том, что я

убил моего брата, — может быть, мне и это когда-нибудь при

пишут, — я тоже буду молчать. Пусть время свершит правосу

дие * и покажет, что справедливо и что несправедливо в напад

ках на мои произведения и на меня лично».

Вторник, 5 февраля.

Читаю «Маленький приход». Превосходная сцена — эта

ночь, когда муж простил, но между супругами уже не может

быть физической близости, а потом дневник маленького хищ

ника * и еще тысяча очаровательнейших мест.

Но книга была бы еще значительней, если бы она закончи

лась на этой ночи и оставила бы сомнения относительно того,

что произойдет дальше! Зачем этот конец с перипетиями, как

в романе-фельетоне? Нет, Доде не прав, считая, что в романе

603

должно быть четыреста пятьдесят страниц... Я, например, ду¬

маю, что для романа вроде этого, где имеется шесть действую

щих лиц первого плана, было бы достаточно и трехсот пяти

десяти страниц, — книга тогда выиграла бы в силе. Но при всех

превосходных качествах Доде, вот, быть может, в чем состоит

маленький недостаток его произведений: он не умеет ничем

пожертвовать, ничего не может решиться выбросить из того,

что видел, чувствовал, испытал в жизни. Он хочет использо

вать все, даже если это с трудом укладывается в его рукопись.

Так, например, я нахожу там Киберон * — на том месте, где он

действительно расположен, молоденькую родственницу, ту, что

отдалась Доде, и, целуя ее, он вдыхал запах фенола, и вызов

на дуэль, посланный им Дрюмону, корзины фруктов и овощей,

наворованных в Шанрозе, и т. д. и т. д.

Пятница, 8 февраля.

Обед у Фаскеля.

Коллекция женских голов одна другой уродливее, и среди

них появляется голова г-жи Жинести, похожая на голову дога;

и коллекция еврейских голов, между которыми виднеется высо

комерная и угрюмая голова некоего Самюэля.

Мы беседуем с Золя о его романе «Рим»; он признается, что

запутался в огромном количестве заметок к роману, и говорит,

что, приступая к этой книге, не чувствует той смелости, с кото

рой начинал писать другие. К тому же этот человек, всегда ра

ботавший по утрам, теперь встает в одиннадцать часов из-за

невралгических болей, переходящих около часа ночи в ужас

ную зубную боль. И в довершение всего, он втянут сейчас сразу

в три судебных процесса: процесс по обвинению его в клевете

в связи с «Лурдом» *, тяжбу с Бразилией по поводу какого-то