незаконного издания его книг и тяжбу с «Жиль Бласом» — он
не получил еще ни одного су из тех пятидесяти тысяч фран
ков, которые газета должна ему за «Лурд».
Он снова начинает говорить о Риме и признается, что когда
он был там, то все время мысленно призывал смерть папы *, что
бы увидеть воочию конклав, который он как раз сейчас опи
сывает, используя очень впечатляющую, очень драматическую
документацию.
Наш век заканчивается годами, полными злобы, когда по
литика делается при помощи взрывов динамита, когда убийцы,
прежде чем прикончить свою жертву, забавляются ее страхом,
604
когда молодые критики, чтобы разнести в статье какого-нибудь
автора, говорят о его похоронных дрогах, когда даже иллюст
рации книг жестоки, как рисунки Форена. <...>
Франц Журден передает мне рекомендательное письмо Роп-
, адресованное в комитет по организации банкета, и вот что
я читаю в этом письме, проникнутом горячей симпатией к моей
особе:
«Несколько дней тому назад, просматривая старые записные
книжки, заметки, сделанные для самого себя, я прочел следую
щее: «Когда в работе вы по малодушию готовы поддаться соб
лазну создать что-то бьющее на эффект и уже скатываетесь к
дешевой и поверхностной банальности, вспомните о Гонкурах,
о том, как они были искренни, честны, смелы и добросовестны
в своем творчестве». Вот почему я признаю его своим учите
лем и стараюсь по мере сил подражать ему».
Обед вдвоем с Доде. <...>
Сегодня вечером кто-то из министерства иностранных дел
сказал, что все политические деятели скомпрометированы в де
нежных вопросах; не только те сто человек, о которых шла речь,
а вся палата и сенат, и если случайно кто-нибудь вначале был
честен и не замешан в этих делах, то он все-таки становится
сообщником воров, потому что, как намекнул говоривший, кроме
Панамы и двух-трех других громких дел, ради денег совер
шается множество бесчестных поступков.
Так, например, Измаил-паша, который любил Францию,
предложил Деказу купить за сто миллионов акции на пользо
вание Суэцким каналом; эта покупка сделала бы Францию хо
зяйкой компании; но Деказ, человек совсем не глупый, отка
зался, и эти акции были переданы Англии; тем самым он по
ставил себя под подозрение.
Ренье очень приятный человек и остроумный собеседник, но
поэт, располагающий, как мне кажется, весьма бедным набором
лирических средств: розы и флейты, флейты и розы, а иногда —
фонтан.
605
Итак, я буду произведен в офицеры Почетного легиона!
Я спрашиваю себя, доставит ли это мне в самом деле на
стоящее удовольствие, и, право, не могу ответить на этот во
прос. Когда я думаю об этой награде, моя мысль не останавли
вается на ней, — как останавливается на тех событиях жизни,
которые приносят искреннюю радость, — и сейчас же перехо
дит к чему-нибудь другому.
Да, признаюсь, я почувствовал бы гораздо более глубокое
удовольствие, если бы талантливые актеры сыграли одну из
двух моих пьес.
Когда я перечитывал «Голуа», который только просмотрел
сегодня утром, мне попалась заметка о том, что банкет, может
быть, отложат из-за болезни Вакери, участвующего в комитете.
Надеюсь, что это не подтвердится. Такая жизнь, когда меня
ежедневно то ругают, то превозносят, приводит меня в нервное
состояние, от которого я хотел бы поскорее избавиться, чтобы
иметь возможность спокойно приняться за исправление вось
мого тома моего «Дневника» и за книгу о Хокусаи. <...>
Сегодня утром явился Роденбах и сообщил мне, что пред
ложил редакции «Фигаро» написать о банкете передовую, но
Роде ответил отказом; тогда он предложил другую статью —
о нашем с братом творчестве, но Роде отклонил и это, и в беседе,
длившейся почти три четверти часа, среди прочих мотивов
своего отказа редактор «Фигаро» привел тот довод, что я, мол,
что я своей деятельностью принижаю французское искусство,
искусство такой чистоты и ясности...
Этот Роде — один из самых ограниченных людей на свете,
облекающий в высокопарные фразы глупейшие мысли. Это он,
хваля Форена за рисунки, бросил ему: «Хорошо, очень хорошо,
но в ваших композициях слишком много пустых мест». Он же
сказал о Муне: «Во всем прочем, кроме роли Гамлета, он про
сто провинциальный актер!» <...>
Очаровательный знак внимания со стороны госпожи Ро
денбах. Утром она прислала мне огромный букет роз, который
мне вручила ее белокурая малютка, сидя на руках у няни;
606
в букете — милая записка от отца: «Константен Роденбах
выражает господину де Гонкуру уважение и восхищение от
имени будущего века, в котором им обоим суждено жить».
Когда ребенка унесли, я открыл «Либр пароль» и был при
ятно поражен, обнаружив там статью Дрюмона, похожую на
его статьи времен нашего душевного согласия, где он присоеди
няет свой голос к тем, кто собирается меня чествовать. Я бла
годарю его за статью запиской, напоминаю, что Доде помнит
