вания скульптора Родена, он жаловался на усталость и говорил,
что нуждается в отдыхе, Альбер Kappe просил о встрече для
разговора по поводу «Манетты Саломон», Гангль, сын Лажье,
благодарил за несколько строчек о его матери в моем «Днев
нике», Антуан прошептал на ухо, что придет рассказать мне
что-то неслыханное из закулисной жизни театров Водевиль и
Жимназ. А этот великий чудак Дарзан, который посвятил мне
целый том * и так и не дал ни одного экземпляра, поцеловал
мне руку.
Среди всего этого мне казалось, что я вижу, как в зеркале,
глупо-блаженное выражение своего лица, какое, наверно, бы
вает в состоянии буддийской нирваны.
Часы пробили одиннадцать. Я чувствовал, что умираю от
голода, так как совершенно ничего не ел. Я знал, что братья
Доде должны ужинать с Барресом и юной четой Гюго, но бо
ялся, что вид моей старческой физиономии навеет холод на эту
кипучую молодежь. Кроме того, я надеялся, что найду дома
остаток шоколада, так как распорядился, чтобы женщины, ожи
дая меня, приготовили себе шоколад; прихожу — нет ни шоко
лада, ни пирога, все съедено.
39
Э. и Ж. де Гонкур, т. 2
609
Я вернулся с великолепной корзиной цветов в руках — она
стояла передо мной во время банкета, и в волнении я как сле
дует не рассмотрел ее, ознакомившись только с запиской: кор
зину прислала г-жа Мирбо. Дома, потрогав и разглядев нако
нец ее содержимое, я уразумел, что это — груда букетиков,
предназначенных для украшения петлиц членов комитета... Как
глупо, как глупо!
Опять инфлуэнца. С головной болью, утомленный этой свое
образной болезнью, я должен запастись мужеством, чтобы ра
ботать с Хаяси всю вторую половину дня, преодолевая вместе
с ним трудности перевода японских предисловий Хокусаи *, так
тяжело поддающихся переложению на наш язык.
Ох, какие муки мы испытываем, рождая этот перевод; на
желтом лбу Хаяси набухают жилы, он читает текст и, останав
ливаясь, чтобы перейти на французский язык, всякий раз перед
этим хмыкает; забавно выглядит его сморщенное от напряже
ния лицо на фоне белой двери, к которой прибиты маленькие,
вырезанные из желтоватого дерева воины, когда-то хранив
шиеся в буддийских храмах; они напоминают пряничных чело
вечков и имеют героически свирепый вид.
Приходили Ренар и Потешер; говорят, что им опротивело
поведение их современников-литераторов, что явились они для
того, чтобы я помог им укрепиться в великой доктрине искус
ства; и они беседуют со мной об идеях относительно романа и
театра, которые я посеял в умах людей.
<...> Посетил сегодня две выставки Гиса, выставку на
улице Лаффит и выставку у Пети.
Современная критика хочет сделать из него значительную
фигуру. Напрасно это: Гис как рисовальщик — гладкописец, а
как художник — самый скверный мазила на свете.
У него есть лишь одно несомненное качество: он мастер
изображать проституток самого низкого пошиба, пристающих на
улице к прохожим. Ему удалось схватить вызывающую живот
ность лица такой девицы, обрамленного широкими, скрываю
щими лоб бандо, и похотливые повороты ее стана, не знающего
корсета, покачивание бедер при ходьбе и колыхание вздуваю-
610
щихся юбок, ее привычку держать руки в карманах передничка
и характерную манеру кое-как нацеплять на шиньон шляпку
с болтающимися завязками, чувственный трепет ее спины и
оголенных выше локтей рук, которые резко выделяются на
фоне мягко падающих складок ткани, — и это в зеленовато-во-
дянистых тонах, словно на акварели, изображающей морг.
Сегодня, прогуливаясь по улице Берри, я увидел, что все
перекрестки заняты полицейскими: забастовали рабочие омни-
бусного парка, и это привело к конфликтам *. Ну и ну, в
чудесном состоянии находится наше общество! На улице
Берри я слышу, как принцесса и ее гости, находя это забавным,
отпускают глупые шуточки такого рода: «Наконец-то мы изба
вились от шума!» или же: «Теперь, по крайней мере, можно
перейти бульвар, не боясь, что вас раздавят!» Они не пони
мают, что эти забастовки — одно из средств анархического раз
рушения старого общества.
Выставленная в Салоне картина Каррьера «Бельвильский
театр» изображает жителей парижского предместья как бы
воскресшими из мертвых в день Страшного суда. Мазилой,
пачкающим все серым цветом, — вот кем стал человек такого
большого таланта!
Ей-богу, меня не на шутку злит Пювис де Шаванн, этот
представитель школы Идеала, со своими Музами *, словно выре
занными из фанеры, у которых ноги и руки — как у плохо
отесанных божков с острова Ява. Ей-богу, это уже невтерпеж —
такое полное отсутствие всякого таланта!
В картине «Хозяйка» стиль ампир навязывается всему, даже
садовым стульям. <...>
Ах, этот синий цвет, в который оделись женщины в нынеш
нем году, — синий цвет, вносящий в их наружность ту же рез
кую ноту, какую вносит в живопись берлинская лазурь, не
имеющая ничего общего с небесной лазурью, с лазоревыми ле
пестками незабудки, расцветшей под южным солнцем!
Вхожу в Академию изящных искусств, где открылась вы
