Дневник. Том 2 полностью

И вот мы дебютировали; мой брат тогда был еще под влия

нием Жюля Жанена, я — под влиянием Теофиля Готье. В ро

мане «В 18...» можно почувствовать эти два плохо сочетаемые

источника нашего вдохновения, которые делают нашу первую

книгу двуголосой, написанной в двух различных манерах.

Затем следует роман «Литераторы», переизданный под на

званием «Шарль Демайи», — книга, больше принадлежащая

брату, чем мне, — об этом говорит и ее остроумие и те блиста

тельные бравурные пассажи, образцы которых он позднее даст

снова в «Манетте Саломон»; я же в основном трудился над ком

позицией этой книги и выполнял всю черновую работу.

Затем идут биографии художников и исторические книги,

619

написанные отчасти по моему настоянию и под влиянием при

родной склонности моего ума к правде прошлого или настоя

щего, — произведения, где, быть может, мой вклад был немного

больше, чем вклад брата. В дальнейшей работе происходил

сплав, слияние наших двух стилей, которые постепенно обра

зовали единый, совершенно особый, гонкуровский стиль.

В нашем братском творческом соревновании дело оберну

лось так, что мы оба постарались освободиться от того, чему

прежде поклонялись: мой брат отбросил чрезмерную пестроту

стиля Жанена, я — материальность стиля Готье. И мы приня

лись искать свой собственный стиль, желая сделать его пре

дельно современным, мужественным, конкретным, сжатым, по

строить его на латинском остове, приблизить к языку Тацита,

которым мы в то время зачитывались. Мы в особенности про

никлись отвращением к кричащим краскам, какими я вна

чале немного злоупотреблял; изображая мир материальных

вещей, мы стремились одухотворить его посредством деталей,

взятых из внутреннего мира человека.

Таково описание Венсенского леса в «Жермини Ласерте»:

«Во все стороны расходились узкие тропинки с выбоинами

и кочками, утоптанные множеством ног. Между ними кое-где

виднелись полянки, поросшие травой, — но травой измятой, ис

сушенной, пожелтевшей и мертвой, растрепанной, как под

стилка в хлеву; соломенного цвета стебли, оттененные унылой

зеленью крапивы, окутывали кустарник... Далеко друг от друга

стояли корявые, приземистые деревья: чахлые вязы с серыми

стволами в желтоватом лишайнике... и карлики дубки, объ

еденные гусеницами так, что их листья напоминали кружево...

Этот поникший, заморенный лес, покрытый серой пеленой

пыли, налетавшей с проезжих дорог... В ветвях никто не пел,

по жесткой земле не ползали насекомые... Вот таким же пыль

ным и душным был когда-то Булонский лес: общедоступный,

пошлый, почти лишенный тени уголок у ворот столицы, куда

валом валит простонародье, — не лес, а карикатура, весь усеян

ный пробками, прячущий в зарослях арбузные корки и пове

сившихся горемык» 1.

И вот, в работе над нашими книгами мы постепенно при

шли к тому, что мой брат взял на себя главным образом руко

водство стилем, я же — общим замыслом произведения. Порой

ему бывало лень искать, добиваться, выдумывать, он как бы

1 Отрывок из «Жермини Ласерте» дается в переводе Э. Л. Ли-

нецкой. ( Прим. ред. )

620

не снисходил до этого, но он умел находить более удачные де

тали, чем я, — когда хотел постараться. Быть может, — ведь он

уже страдал печенью и пил виши, — это было началом умствен

ного переутомления? К тому же он всегда испытывал отвращение

к слишком большой плодовитости, к книжному изобилию, как

он выражался. Он постоянно твердил: «Я рожден, чтобы за всю

жизнь написать один маленький томик в двенадцатую долю

листа в духе Лабрюйера, и ничего больше, кроме этого то

мика». Только из нежности ко мне он до конца своих дней не

прекращал сотрудничества со мною, и лишь, горестно вздыхая,

бросал: «Как, еще один том? Нет, в самом деле, не слишком ли

много мы написали этих томов в четвертую, восьмую, восем

надцатую долю листа?» И порою, думая об этой навязанной

ему мною ужасной жизни, целиком заполненной трудом, я ис

пытываю угрызения совести, меня мучит страшная мысль, что

именно это ускорило его конец.

Но, полностью возложив на меня всю черновую работу по

созданию наших книг, мой брат по-прежнему со страстью тру

дился над стилем; в одном из писем к Золя *, отправленном на

другой день после смерти брата, я рассказал, как увлеченно

он оттачивал форму, чеканил фразы, выбирал слова, снова и

снова принимаясь за написанные вместе куски, которые нас

вначале удовлетворяли, переделывая их часами, по полдня, с

почти гневным упорством, здесь меняя эпитет, там придавая

ритмичность периоду, еще в другом месте перестраивая оборот

речи, — и переутомлял, иссушал свой мозг в поисках этого со

вершенства стиля — столь трудно достижимого, порой просто

невозможного для французского языка, — чтобы выразить со

временные чувства; и после этого каторжного труда долго ле

жал на диване, разбитый, молчаливый, окруженный облаком

дыма от сигары с опиумом.

Никогда он не отдавался этой работе над стилем с большей

яростью, чем в последнем романе, который ему довелось пи

сать, — в «Госпоже Жервезе»; и мне думается, что болезнь, ко

торая его убивала, сообщила ряду мест этого романа некий

восторг религиозного опьянения.