<...> Выставка у Бинга. Я не против самой идеи выставки,
но я против этой, сегодняшней выставки.
Как! Стране, у которой была кокетливая мебель XVIII века,
с округлыми формами, предназначенная для неги, угрожает
621
теперь эта грубая и угловатая мебель, которая кажется сделан
ной для недоразвитых людей, живущих в пещерах и в хижинах
на сваях. Неужели Франция приговорена к формам, словно
получившим премию на конкурсе уродства, к дверным и окон
ным проемам, нишам буфетов, заимствующим очертания
у пароходных иллюминаторов, к спинкам диванов, кресел,
стульев, усвоивших грубую прямизну железных листов и оби
тых тканью, на которой птицы цвета
на мутно-голубоватом фоне, словно в обмылках; к туалетным
столикам и прочей мебели, родственной тем умывальникам,
какие можно увидеть у зубных врачей, разместившихся вокруг
Морга? Неужели парижанин будет есть в такой столовой, среди
панелей, окрашенных под красное дерево, с позолоченными
арабесками, возле камина, смахивающего на сушилку для
полотенец в общественных банях? Неужели парижанин будет
спать в этой кровати, которая представляет собой матрас, поло
женный на надгробный камень?
В самом деле, не утратим ли мы свое
не будем ли морально порабощены, не подпадем ли под еще
более тяжкое иго, нежели иго чужеземного завоевания, в наше
время, когда во Франции нет места ни для какой литературы,
кроме московской, скандинавской, итальянской, а может быть,
вскоре еще и португальской; когда во Франции, видимо, нет
места ни для какой другой мебели, кроме англосаксонской или
голлландской?
Нет! Нет! Это будущая меблировка Франции? Нет! Нет!
Выходя с этой выставки, я не мог удержаться и повторял
на улице во весь голос: «Бред... бред уродства», — и какой-то
молодой человек, приблизившись, спросил: «Вы что-то сказали,
сударь?»
ГОД 1 8 9 6
Приходил Антуан; он говорит, что в Водевиле явно соби
раются в ближайшее время взяться за постановку «Манетты
Саломон»; потом, пустившись в откровенность, он клянется,
что оба директора только притворяются, будто не ладят друг
с другом, а на самом деле отлично спелись и вместе обделы
вают свои темные делишки, что Режан забрала такую власть
в театре, что ни одна фигурантка не смеет без ее разрешения
даже украсить волосы голубой лентой.
Заметив в одной из разложенных на столе газет объявление
о предстоящих гастролях Дузе во Франции, он восклицает, что
это необыкновенная артистка, что своим успехом она прегра
дила Саре Бернар все пути в Европу и той не осталось теперь
ничего другого, как совершать турне по экзотическим странам,
что только одной Дузе по плечу роль Фостен и, наконец, что
в этой женщине есть что-то от Декле с ее трогательной, наив
ной непосредственностью, которая сочетается со вспышками
темперамента, достойного Сары Бернар или Муне.
Уходя, он дает мне понять, что не пройдет и двух-трех лет,
как он станет директором Одеона. < . . . >
Верленом, о фанатизме нынешнего молодого поколения, кото
рое готово провозгласить его первым поэтом века. Кто-то рас
сказывает о последней причуде Верлена: выкрасить все в своей
лачуге под золото — все, даже звонок.
623
Роденбах вспоминает, что недавно при нем Верлен пере
дал какие-то свои стихотворения Ванье, и последний спросил,
как будет называться сборник. «Посмертная книга»! — ответил
Верлен. И Роденбах добавляет: «Это его собственная судьба
говорила его голосом» *.
< . . . > Жизнь, заполненная правкой корректуры «Хокусаи»,
ведением «Дневника», перечитыванием и правкой «Манетты
Саломон», поднимает меня над обыденным существованием и
погружает в какую-то лихорадку, не лишенную своей прелести.
Сегодня, готовя литографию с моего портрета, Каррьер
говорил: «Своим ремеслом я овладел только с той минуты, как
сделал открытие, что контур любой вещи — это кривая линия,
ни в коем случае не прямая». И, рисуя на листке бумаги руку,
он добавляет: «Видите, тут должна быть такая же волнистая
линия, как если бы вы рисовали растение... И точно так же
нужно рисовать женщину, горизонт, — все, что угодно».
В сегодняшнем номере «Фигаро» г-н Эмиль Бэрр обращает
внимание публики на наскоки Бинга в «Ревю Бланш».
У меня сегодня завтракают супруги Мирбо.
Мирбо говорит о Родене, который будто бы преодолел физи
ческий и душевный упадок последних лет, снова принялся за
работу и создает совершенно необыкновенные вещи. И Мирбо
описывает, как скульптор показывал ему свои старые работы
и, видя, что Мирбо молчит, сказал: «Вы находите, что это хо
рошо, правда? А я нахожу, что это отвратительно!» Сейчас он,
по словам Мирбо, стал зачинателем новой школы ваяния —
стремится к такой лепке, при которой форма создается игрой
света и тени. < . . . >
Вечером я чувствую необходимость ответить «Фигаро» и
пишу Роде следующее письмо:
