- Люблю я ее слушать. Держится хорошо, на мелочь не идет, а поет как... Вот и Барсова тоже.. Это, знаешь, мастера. Не то, что Козловский.
Поговорили об опере. Очень любит "Князя Игоря". В остальных слушает хороши арии, очень любит хорошую эффектную постановку ("Руслан", "Сусанин").
Потолковали за финнов.
- Здорово, турки, дерутся! Упорный народ, воинственный.
Сыграли в преферанс.
- Писать будет?
- Нет, что ты! Давай в следующий раз. Знаешь, трудно писать. Встречался я с ним много, но все встречи кончались хозяином.
Перед уходом показал пачку писем:
- Вот еще не распечатаны. Сегодняшние, избиратели.
Я вспомнил секретаршу Папанина:
- Она: "Сегодня получила письмо. Девушка пишет Папанину - выхожу замуж, пришлите отрез на платье - 3 метра."
11-13 февраля был актив редакции, обсуждали план работы на 1940 год. Ровинский в своем докладе рассказывал о внимании т. Сталина к газете:
- Вряд ли какой-нибудь наркомат, кроме военных, может сказать, что ЦК и лично т. Сталин так занимаются его делами. Вот, например, за время моей работы т. Сталин мне лично, по крайней мере, четыре раза говорил о том, что не надо давать больших статей в газете.
- Почему вы даете так много фельетонов в газете? (фельетонами он называет подвал). Надо давать не больше одного, притом теоретического, экономического. Остальное должно быть небольшим.
Позвонил он как-то и спросил:
- Вот вы даете заметку и пишете внизу подпись "редакция газеты "Дагестанская Правда". Что это такое? Это вы перепечатываете?
Я объяснил.
- А зачем вы так много места тратите на это? Дайте в подбор, в строку в скобках "Даг.правда". И все понятно. Надо беречь место. Вот вы и заголовки большие очень делаете. Это ни к чему. Это у вас много места занимает. Даете четырехэтажно - это не по-хозяйски!
Мы сжались. Знаете, сколько это дало в номере? Триста строк!!
Не помню - записывал я или нет: по предложению т. Сталина мы не стали давать в газете петит. Многим трудно читать, а газета должна быть массовой. Сталин даже в эти специфические мелочи вникает.
30 апреля 1940 г.
Вчера похоронили Пашку Головина и Пионтковского. Погибли они 27-го. Пионтковский рассыпался в воздухе на двухмоторной яковлевской машине, на глазах у зрителей за Петровским парком.
Головин летал на поликарповской машине с инженером Александровым и бортмехаником Добровым. Неожиданно свалился в штопор, а затем перешел в плоский штопор. Когда стало ясно, что машина пропала и людей спасти нельзя, Павел попробовал выпрыгнуть (на высоте 100м. методом срыва). его вырвало и запутало в стабилизаторе. Так там и нашли. Машина сделала 7 с половиной витков, хлопнулась и загорелась. Двое совсем обуглились, Головин - немного. Но в общем всех немедленно ночью кремировали.
Вчера урны были выставлены в клубе завода №22. Собрались почти все участники экспедиции. Приехал и Борода. Постояли в карауле. Налетела пурга Север прощался с Пашкой, а когда хоронили - солнце.
Замуровали в стене авиаторов на Девичке. Мы ходили с Эзрой и смотрели надписи. Сколько знакомых!!
Если уж быть в этой стене, то у самого края!
Проводил от газеты первомайское анкетирование: "Ваша область деятельности через 10 лет".
Молоков ответил, что в основном будут работать на линиях "Дугласы" (ПС-84), Спирин договорился до межпланетных путешествий. Вот это диапазон!
Ильюшин ответил, что печатать его не надо:
- Я ведь смотрю на самолет, как на оружие. А при нынешнем масштабе производства в основном останется то же летательный аппарат, что и теперь, он будет качественно улучшаться. Говорить о принципиально новом типе летательного аппарата, по-моему, нет оснований.
Папанин заявил, что в 1950 году весь Северный Морской путь можно будет проплыть на байдарках.
7 мая
Позвонил вечером Водопьянову. Попросил написать впечатления в весеннем перелете на Чукотку. Смотался он взад-вперед за месяц.
- Быстро?
- Хорошо!
- То-то. Раньше чуть не годами летали. А писать не буду. Ничего не записывал, а на память не надеюсь. я тебе лучше о боях с финнами напишу.
- Поздно.
- А я рассказом. Что поделываешь?
- Да. Ничего. Вот собираюсь в новый дом переезжать.
- На новоселье позовешь? Только имей в виду, я сейчас опять не пью, как перед полюсом. И все из-за тебя. Спал это я тут недавно. И вот является ко мне Бог. Ну, поговорили о том, о сем. Потом Бог мне и говорит:
- Бросил бы ты, Миша, пить.
- Почему это? - удивился я.
- Да ты свою часть еще десять лет назад выпил, сейчас чужую пьешь.
Совсем было меня убедил, да я потребовал:
- Да ты конкретно скажи - чью часть?
Он поерзал, поерзал, я его прижал, деваться некуда.
- Да вот, - говорит, - Бронтмана знаешь?
- Знаю, - говорю, - вместе на полюс летали.
- Вот ты его часть и пьешь.
Ну тут мне до того неудобно стало, так совесть стала мучить, что решил бросить. Да ты не отчаивайся, как свою часть выпьешь - скажи мне. Чужую-то я буду пить, незнакомую.
Коля Кружков в коридоре 4-го этажа рассказал забавный случай:
- Решил как-то Безывменскйи выругать Жарова, но литературно. И вот посылает ему на Лаврушинский такую телеграмму " Раскрываем объятия, посылаем привет. Ваши братья - Сим, Иафет".
