29 февраля. Вчера в Доме Литераторов было собрание литературной группы, получающей паек: серые, истрепанные люди, кандидаты в покойники. Кого ни встретишь, думаешь: Ай, как поседел! Ой, как постарел! Да неужели это такой-то? Ленский-Абрамович сед, как я. Боцяновский совсем патриарх. Ясинский из желто-седого стал бел, как сахар. Мариэтта Шагинян, глухая, не слышала ни единого слова, поэтому я сел рядом с нею — и записывал ей все, что говорили. Редько — тоже седой — председательствовал. Докладчиком был молью траченный Ирецкий. Оказывается, что КУБУ (Комиссия по улучшению быта ученых) на волоске. Правительство не имеет средств ее содержать. Надо писателям сплотиться — и поддержать КУБУ, благодаря которой они все живы. Если бы не КУБУ, ведь мы были бы еще седее, тусклее, мертвее. Постановили избрать троих уполномоченных: Волковыско- го, Анну Ганзен и одного пролетария — и взымать с каждого по 50 коп. (золотом) в месяц. Все это хорошо, но вот что непонятно: почему все так обозлены на КУБУ? Где, в какой стране, на какой Луне, на каком Марсе, — существует такой аппарат для 12 000 людей: подошел, нажал кнопку, получил целую гору продуктов — ничего не заплатил и ушел!! А между тем прислушайтесь в очереди: все брюзжат, скулят, ругают Горького, Родэ, всех, всех — неизвестно за что, почему. Просто так! «Черт знает что! Везде масло как
1922 масло, а здесь как стеарин! Опять треску! У меня
еще прежняя не съедена. Сами, небось, бифштексы жрут, а нам — треска». Такой гул стоит в очередях Дома Ученых с утра до вечера.
Какое? 9-е или 10-е марта 1922. Ночь. Уже ровно неделя, как я лежу больной. У меня в желудке какие-то загадочные боли. Врач был однажды — да и то по детским болезням — Конухес. Не вынимая папиросы изо рта, он нажал в одном месте живот, спросил — больно? — я сказал: нет! Он ушел и прописал опий. На другой день мне стало гораздо хуже. Я не ем почти ничего, думаю взять голодом, но, видно, этого лечения недостаточно. Хлеб кислый, тухлый. У меня болит голова, и я чувствую себя какой-то тряпочкой.
Лежа не могу не читать. Прочитал Henry James^ «Washington Square»[5]. Теперь читаю его же «Roderick Hudson»[6]. Прочитал (почти все, потом бросил) «T. Tembarom» by Burnette3 и т. д., и т. д. И от этого у меня по ночам (а я почти совсем не сплю) — английский бред: overworked brain7 с огромной быстротой — вышвыривает множество английских фраз — и никак не может остановиться. Сейчас мне так нехорошо, болит правый глаз — мигрень, — что я встал, открыл форточку, подышал мокрым воздухом и засветил свою лампадку — сел писать эти строки — лишь бы писать. Мне кажется, что я не сидел за столом целую вечность. Третьего дня попробовал в постели исправлять свою статью о футуристах, весь день волновался, черкал, придумывал — и оттого стало еще хуже. Был у меня в гостях Замятин, принес множество новостей, покурил — и ушел, такой же гладкий, уверенный, вымытый, крепенький — тамбовский англичанин, — потом был Ефимов и больше никого. У меня кружится голова, надо ложиться — а не хочется.
Сейчас вспомнил: был я как-то с Гржебиным у Кони. Гржебин обратился к Кони с такой речью: «Мы решили издать серию книг о «замечательных людях». И, конечно, раньше всего подумали о вас». Кони скромно и приятно улыбнулся. Гржебин продолжал: «Нужно напоминать русским людям о его учителях и вождях». Кони слушал все благосклоннее. Он был уверен, что Гржебин хочет издать его биографию — вернее, его «Житие»... — «Поэтому, — продолжал Гржебин, — мы решили заказать вам книжку о Пирого- ве…» Кони ничего не сказал, но я видел, что он обижен.
Он и вправду хороший человек, Анатолий Федо- 1922
рович, — но уже лет сорок живет не для себя, а для такого будущего «Жития» — которое будет елейно и скучно; сам он в натуре гораздо лучше этой будущей книжки, под диктовку которой он действует.
