Боба страшно смешлив. Читая Марка Твена, он смеется над всякой, даже еле заметной, остротой. Я разыскал для него сегодня «Янки при дворе короля Артура», — и он погрузился с головой. Проходя мимо одного окна, он вдруг громко расхохотался. — Что такое? — Вот, смотри! — Я смотрел и ничего смешного не видел. — Что такое? — Смотри, — сказал он, — видишь, это сельскохозяйственный магазин, тут на стекле наклеена бумажка:
«Средство наилучшего сохранения картофеля». Видишь? Теперь посмотри на картошку. Видишь, гнилая — ни к черту не годная. Вот и сохранили!
Такие вещи он подмечает в секунду.
Сейчас была сестра Некрасова, Люция Александровна, и подарила Лиде роскошный японский альбом. Я наотрез отказался принять его. Она расплакалась: вы меня оскорбляете. Пришлось взять.
Она — старушка, маленького роста, бывшая артистка: голос у нее удивительно чистый, выработанный. Чувствуется долгая жизнь на сцене. Только актрисы умеют говорить так отчетливо, нарядно, с видимым удовольствием от каждого слова.
20 марта. Сегодня устраивал в финской торговой делегации дочь Репина Веру Ильиничну. Вера Ильинична — тупа умом и сердцем, ежесекундно думает о собственных выгодах, и когда целый день потратишь на беготню по ее делам, не догадается поблагодарить. Продавала здесь картины Репина и покупала себе сережки — а самой уже 50 лет, зубы вставные, волосы крашеные, сервильна, труслива, нагла, лжива — и никакой души, даже в зародыше. Я с нею пробился часа три, оттуда в Госиздат — хлопотать о старушке Давыдовой — пристроить ее детские игры, оттуда в Сев- центропечать — хлопотать о старушке Некрасовой. Опять я бегаю и хлопочу о старушках, а жизнь проходит, я ничего не читаю, тупею. Какая дурацкая у меня доброта! В Финской делегации — меня что-то поразило до глупости. Вначале я не мог понять, что. Чувствую что-то странное, а что — не понимаю. Но потом понял: новые обои! Комнаты, занимаемые финнами, оклеены новыми обоями!! Двери выкрашены свежей краской!! Этого чуда я не ви- 1922 дал пять лет. Никакого ремонта! Ни одного строя
щегося дома! Да что — дома! Я не видел ни одной поправленной дверцы от печки, ни одной абсолютно новой подушки, ложки, тарелки!! Казалось даже неприятным, что в чистой комнате, в новых костюмах, в чистейших воротничках по страшно опрятным комнатам ходят кругленькие чистенькие люди. О!! это было похоже на картинку модного журнала; на дамский рисунок; глаз воспринимал это как нечто пересахаренное, слишком слащавое…
Читаю Томаса Гарди роман «Far from the Madding Crowd» — о фермере Oak’e, который влюбился. Читаю и думаю: а мне какое дело. Мне кажется, что к 40 годам понижается восприимчивость к художественному воспроизведению чужой психологии. Но нет, это великолепно. Сватовство изображено классически: какой лаконизм, какая свежесть красок.
21 марта 1922. Снег. Мороз. Туман. Как-то зазвал меня Мгеб- ров (актер) в здание Пролеткульта на Екатерининскую ул. — посмотреть постановку Уота Уитмэна — инсценированную рабочими. Едва только началась репетиция, артисты поставили роскошные кожаные глубокие кресла — взятые из Благородного Собрания — и вскочили на них сапожищами. Я спросил у Мгебро- ва, зачем они это делают. «Это восхождение ввысь!» — ответил он. Я взял шапку и ушел. — «Не могу присутствовать при порче вещей. Уважаю вещь. И если вы не внушите артистам уважения к вещам, ничего у вас не выйдет. Искусство начинается с уважения к вещам»... Ушел и больше не возвращался. Уитмэну них провалился.
Да, Вера Репина — беспросветная дура, но она — действительно несчастна. У нее ни друзей, ни знакомых, никого. Все шарахаются от ее страшного мещанства. Что удивительнее всего — она есть верная и меткая карикатура на своего отца. Все качества, которые есть в ней, есть и в нем. Но у него воображение, жадность к жизни, могучий темперамент — и все становится другим. Она же в овечьем оцепенении, в безмыслии, в бесчувствии — прожила всю жизнь. Жалкая.
Эпоха: Мурка, вместо: «Диди» говорит «Дидя». (Так она звала Зину).
Мне казалось, что сегодня я присутствовал при зарождении нового религиозного культа. У меня пред диваном стоит ящик, на котором я во время болезни писал. (Лида говорила по этому поводу: у тебя в комнате 8 столов, а ты, чудной человек, пишешь на ящике.) В этом ящике есть дырочка. Мурке сказали, что там живет Бу. Она верит в этого Бу набожно и приходит каждое утро
кормить его. Чем? Бумажками! Нащиплет бумажек и 1922
сунет в дырочку. Если забываем, она напоминает: Бу — ам, ам! Стоит дать этому мифу развитие — вот и готовы Эврипиды, Софоклы, литургии, иконы.
22 марта 1922. Стоит суровая ровная зима. Я сижу в пальто, и мне холодно. «Народ» говорит: это оттого, что отнимают церковные ценности. Такой весны еще не видано в Питере.
Ах, как чудесен Thomas Hardy. Куда нашим Глебам Успенским. Глава Chat17 — чудо по юмору, по фразеологии, по типам. И сколько напихано матерьялу. О! о! о!
