30 сентября. Был с Бобой в Детском театре на «Горбунке». Открытие сезона. Передо мною сидели Зиновьев, Лилина и посередине, между ними, лысый розовый пасторовидный здоровый господин — с которым Лилина меня и познакомила: Андерсен-Нек- се, только что прибывший из Дании. «Горбунок» шел отлично — постановка старательная, богатая выдумкой. Текст почти нигде не искажен, театральное действие распределяется по раме, которая окаймляет сцену. Я сидел как очарованный, впервые в жизни я видел подлинный детский театр и все время думал о тусклой и горькой жизни несчастного автора «Конька-Горбунка». Как он ярок и ослепителен на сцене, сколько счастья дал он другим — внукам и правнукам — а сам не получил ничего, кроме злобы. Эту мысль я высказал сидящему рядом со мною господину с вострым носом, который оказался весьма знаменитым сановником. Потом Пильняк и Всеволод Иванов явились за этим датчанином и повезли в Дом Искусств. В Доме Искусств на субботе Серапионов был устроен диспут об искусстве. Андерсен оказался банальным и прес- 1922 ным, а Пильняк стал излагать ему очень сложное
credo. Пильняк говорил по-русски, переводчики переводили не слишком точно. Зашел разговор о материи и духе (Stoff und Geist), и всякий раз, когда произносили слово штоф, Пильняк понимающе кивал головой. Замятин был тут же. Он либеральничал. Когда говорили о писателях, он сказал: да, мы так любим писателей, что даже экспортируем их за границу. Пильняк специально ходил к Зиновьеву хлопотать о Замятине, и я видел собственноручную записку Зиновьева с просьбой, обращенной к Мессингу: разрешить Замятину поездку в Москву. Анненков, когда увидел эту записку, долго говорил со мною, что, ежели Замятин такой враг советской власти, то незачем ему выпрашивать у нее записочки и послабления. Вся борьба Замятина бутафорская и маргариновая.
На прошлой неделе была засада у Клячко: вот глупость. Кляч- ко лояльнейший человек, с самого начала был врагом саботажа, считает советскую власть единственной необходимой для России. Когда вышел фельетон Троцкого, Клячко был в таком восторге, что хотел издать этот фельетон отдельной книжкой — и вдруг ночью являются к нему, пугают его жену, как будто он Бурцев или, по крайней мере, Протопопов.
Когда-то давно случилось мне кататься по Волге, и на пароходе я познакомился с семейством Унковских. Он — сановитый старик с величавыми жестами, она — седая петербургская барыня. У них была волоокая дочь. В дороге мы много баловались, хохотали, снимались на фотографии. Теперь, через 10 лет читаю я в Доме Литераторов лекцию, и мне подает свои стихи какая-то потрепанная дама. Стихи подписаны: Унковская-Веселовская. Я спросил ее, не родственница ли она тех Унковских. Оказывается, дочь, — та самая волоокая победоносная дочь, к которой… липли тогда какие-то великосветские студенты. Теперь она в кудряшках, жалкая. Вот наш разговор:
Как поживает ваш папа?
Спасибо, он умер в Чрезвычайке.
Вы замужем?
Да.
Где ваш муж?
Он выбросился из 5-го этажа.
А отчего?
Он хотел стать священником под влиянием Введенского, а я сказала: «Смотрите на этого шута горохового», — он и выбросился.
Я не заметил в ее голосе горя. Скорее похвальба.
И что же, у вас есть дети?
Да, сын. Но… 1922
Я ожидал услышать и о нем что-нб. такое же
печальное.
Но… он получает ученый паек.
Ученый паек. Сколько ему лет?
Шесть.
Шесть лет — и ученый паек?
Да (сказала она, и тут впервые в ее голосе послышалась тоска), да, он пишет стихи, прозу, у него необыкновенный мозг, его мозг исследовали профессора, поразительный мальчик. Он уже имел романы с женщинами.
В шесть лет!
Да.
И ученый паек! Бедная мать. Я ушел потрясенный.
