Ехали вместе с нами какие-то удалые добрые молодцы, вроде солдат. Каждому лет по 26. Курят, спят.
А пушки у вас есть? — спрашивает один.
Есть. А вы разве покупаете?
А вы разве продаете?
Кто же пушки продает?
Мы продавали. Немцам. О-го-го. Пушки, лошадей, что угодно. Такую ярмарку завели, что ой-ой-ой!
И опять заснул.
Вообще Боба очень покладистый малый, услужливый, с юмором, опора всей нашей семьи, но вдруг на него находят припадки упрямства и яростной глупости. Так, вернувшись с грибной экскурсии — он весь промок. Я снял с него верхнюю курточку и отнес сушить к соседям. Он сопротивлялся, не давал мне снять, уверял, что она сухая. Я накормил его и увидел, что он весь дрожит, на руках пупырышки. Стал надевать на него рубаху — ни за что. Я надел силою на него фуфайку, он со слезами кинулся на балкон, желая спрыгнуть вниз и пешком идти в город. Я закрыл двери на ключ и сказал ему, что через пять минут, если он не будет буше- 1922 вать, я отпущу его на все четыре стороны. Он стих, но
в это время пошел дождь.
Ты должен выпустить меня — ты сказал, что отпустишь на все четыре стороны.
Но ведь дождь…
Все равно, что дождь… Ты должен, ты обещал!..
Я открыл дверь и сказал: ты свободен, но лучше подожди, пока пройдет дождь, и я принесу тебе курточку.
Он согласился — но сейчас находится в страшной ажитации. Подбегает к часам, молча топает ногой и что-то шепчет. Надо идти за курточкой.
15 августа. Ну вот и я заболел дизентерией…
20 августа. Воскресение. Вчера был Спас. Уехал на дачу опять — желтый, выжатый. «Поправлюсь!» Перед глазами тощее, красноносенькое, злое, несчастное лицо Мурочки — крошечное, изглоданное болезнью. Брови как у медузы, рот страдальческий — слова без выражения, упрямо повторяемые тысячу раз. Как сумасшедшие ликовали мы с Машей, когда нам показалось, что она выздоравливает. Слова появились у нее во время болезни новые: ей предлагали кисель и сказали: «хочешь кис-кис». «Кис» напомнило ей кошку, и она сказала «мяу-ам». Теперь она всегда называет кисель «мяу-ам». Меня страшно волнует, как она провела ночь. Бедная Маша. Да и все мои дети — весь дом — все мы болеем Муркой. Ни о чем не думаем, ничем не живем. А я не спал всю ночь. С вечера задремал, разбудила Тамара — и я пропал.
Лахта. Ольгино. Пятница. [25 августа]. Ну вот и уезжаю. Вчера напугали какие-то официальные люди, которые ходили по дачам и накрывали буржуев, у которых имеется в доме прислуга. Теперь прислугу принято скрывать — большинство нянь проживают в качестве теть, а кухарки — «подруги» хозяек! Вчера пришли два таких блузника к М., а кухарка сдуру так и ляпнула: «я подруга самой», а в другом месте служанка сказала: «я барынина знакомая». В третьем месте нянька выдала себя за тетку и все сошло благополучно, но уходя посетители невинно спросили у «тетки»: «И давно вы служите?» Она ответила: «А уж пятый годок».
Погода дивная, я целый день на балконе. Третьего дня обнаружилось, что тут, в Ольгино, проживает Т. Л. Щепкина-Куперник. Мы пошли к ней с Зинаидой Ивановной приглашать ее на детское утро. Она живет в двух шагах за углом — в женском царстве — с какой-то художницей, приезжей из Москвы, с сестрой (венерическим доктором) и с какой-то старухой. У сестры двое 1922
детей. Татьяна Львовна такой же «пончик» лет 45- ти. Очень радушна, сердечна, внимательна — хорошие интонации голоса. Читать на детском утре согласилась с охотой, а в концерте отказалась участвовать: «Для концерта у меня нет платья; только и есть, что это ситцевое. Для детей сойдет, я его выстираю». У ее сестры двое детей — мальчики. Они знают моего «Крокодила» наизусть, и вообще, я с изумлением увидел, что «Крокодил» известен всему дому. Сестра Щепкиной-Куперник даже сказала, что Кроко- дилица — по ее ощущениям — еврейка.
Все было приятно, покуда Татьяна Львовна не стала читать свое стихотворное переложение «Дюймовочки» Андерсена. Унылая, рубленая проза, длинная, длинная, усыпительная, с тусклыми рифмами. Один из мальчиков назвал ее мутной. Она сама почувствовала, что вещь неудачная, и обещала поискать другую. Провожала и Зинаиду Ивановну, и меня — дружески. Завтра я дам ей заказ от «Всемирной Литературы» на перевод Рабиндраната Тагора. Здесь я писал — или, вернее, мусолил свою статью о Некрасове и деньгах*. Статья плоская, без движения, без игры.
1 сентября. Ольгино. Тамара Ташейт:
К. И., вы не помните, кому я вчера дала свои башмаки? Дала кому-то, а кому, не помню.
В этом она вся: доброта и путаница. Говорит и каждую минуту прерывает себя: сейчас я скажу ужасную глупость. Рассказывает мне при Лиде:
К. И., я сейчас была у одних знакомых. А у меня белья нет, один купальный костюм. Было жарко, я сняла этот купальный костюм и забыла. Ушла без костюма. А платье у меня тонкое — и все видно… (Краснеет.) Ах, какую я глупость сказала!
Когда она узнала, что у меня дизентерия, она купила на последние деньги две бутылки сырого молока и привезла мне в 12 ч. ночи в город.
Я думала, что при дизентерии лучше всего молоко!
