the shrew»[38] — с удовольствием. О, как трудно было выжимать рисунки из Анненкова для «Мойдодыра». Он взял деньги в начале ноября и сказал: послезавтра будут рисунки. Потом уехал в Москву и пропадал там 3 недели, потом вернулся, и я должен был ходить к нему каждое утро (теряя часы, предназначенные для писания) — будить его, стыдить, проклинать, угрожать, молить — и в результате у меня есть рисунки к «Мойдодыру»! О, как тяжело мне бездельничать — так хочется с головой погрузиться в работу!
20 декабря 1922 года. Клячко исправил мне пальто, но оно расползлось. Я отдал свое пальто в починку портному Слонимскому — и сегодня щеголяю в летнем. Обвязал шею шарфом и прыгаю по Невскому, как клерк мистера Скруджа. Добежал до мистера Гэнтта, американского доктора, и подал ему прошение о той несчастной Каминской, о которой говорила Ахматова. Каминская беременна, от кого неизвестно, и кроме того простужена. Он согласился помочь ей, но спросил, кто отец ребенка. Я сказал: отца нет. Он нахмурился. Очевидно, ему трудно помочь необвен- чанной роженице. Это было вчера. А сегодня мы должны с ним в 5 часов поехать к Каминской, а пальто у меня все нету, а холод отчаянный, а я простудился и всю ночь страдал желудком. Вчера у меня пропало полдня у Клячко. Обсуждали с приехавшими представителями издательства «Накануне», как и за сколько продать моего «Мойдодыра» и «Тараканище». Я сказал, что я требую сию минуту вперед 10% с номинала. Они согласились, но Клячко сговаривался с ними еще полдня — я не поспел в Публичную библиотеку. Из Американской помощи — вечером во «Всемирную» — на заседание Коллегии. Забавно. Сидят очень серьезные: Волынский, С. Ф. Ольденбург, Н. Лернер, Смирнов, Владимирцов, Тихонов, Алексеев, Лозинский — и священнодействуют. Тихонов разделывал Браудо за его гнусную редактуру немецкого текста. Брау- до делал попытки оправдаться, но Волынский цыкал на него. Потом я предложил начать во «Всемирной» особую серию «Театральных пьес». Потом Браудо со всеми китайскими ужимками. «Теперь, когда я получил заслуженную кару за мою несовершенную работу, я знаю, что я не пользуюсь вашим сочувствием, но для дальнейшей работы мне необходимо ваше сочувствие»... и стал читать рецензию на свою книжку о Гофмане. Книжка глупая, рецензия глупая, никто не заметил ни той, ни другой, но он полчаса говорил, чрезвычайно волнуясь. Все слушали молча, только Лер- 1922 нер писал мне записочки — по поводу Браудо (его
всегдашняя манера). В связи с прочитанной рецензией, возник вопрос: как перевести «Teufel’s Elexir». Эликсир сатаны, или дьявола, или черта. Четверть часа говорили о том, какая разница между чертом и дьяволом, в прениях приняли участие и Ольденбург, и Волынский. И хотя все это была чепуха, меня вновь привели в восхищение давно не слышанные мною тембры и интонации культурной профессорской речи. Клячко и Розинер так утомили мой мозг своей некультурной атмосферой, что даже рассуждения о черте, высказанные в таких витиеватых периодах, доставили мне удовольствие. Я, как Хромоножка в «Бесах», готов был воскликнуть: «по-французски!» Оттуда домой — весь иззябший, ничего не евший. (У Клячко перехватил колбасы, копченой, железоподобной.) Дома — М. Б. лежит больная, измученная, читает «Девяносто третий год» — и возле нее Мурка. У Мурки сегодня был интересный диалог с собою. Она стучала в дверцу ночного столика и сама боялась своего стука. Стукнет и спрашивает: кто там? (испуганно) Лев? или (спокойно) я?Лев или я? (И ручки задирает к голове, за шею, — всегда, когда взволнована).
22 декабря. Написанное на этой странице есть стенографическая запись Муркиных разговоров. Она разговаривает со всеми, даже с неодушевленными предметами. Говорит все слова, но это тени настоящих слов: оте — хочешь, ди — иди, пать — спать и т. д. Кто-то — то, дума — думаешь. Глаголы почти всегда в неопределенном наклонении: Я там пать. Я записал во время ее утреннего визита, но обычно она говорит интереснее. Ей Аннушка сказала: я съем твою кошку. Она спрашивает: «Ти — лев?» Сегодня утром запишу еще больше. По утрам она приходит ко мне убирать мою комнату, — и любит, когда я даю ей бумажку бросить в корзину. Я грозным голосом кричу: в корзину! Она сейчас же берет бумажку и идет с нею кругом стола. Когда ей читают непонятные ей стихи, она думает, что в них вообще нет смысла, и потом берет книгу и часами предается глоссолалии:
Та ра ма ка та ла ла,
Та ра му ка я.
Причем всякая вторая или третья строчка имеет у нее дактилическое окончание. Эти строчки она произносит с особым удовольствием. Вчера вечером я лежал с нею на кровати и сказал: «у меня плохие глаза, я плохо вижу». А она протянула руки к моим глазам и давай разжимать мне веки. Я говорю: «мне нужны очки». Она: «Не, ты не дядя, ты папа». Она знает, что очки свойственны
дяде (Маршаку), что это его главный и основной 1922
признак. Все слова, которых она не может выговорить, для нее а-а-а или у-у-у — это универсальные слова с универсальным значением. Иногда целая фраза «Я а-а-а ава и потом у-у-у».
