9 октября. Был у Кони и, конечно, потерял весь день. Он опять рассказывал все те анекдоты — очень умело, наизусть, без суфлера: о своем отце, который будто бы ответил Гедеонову, что он пишет пьесы для людей, но не для скотов (когда Николай потребовал, чтобы в его пьесе было побольше лошадей), о своем вещем сне (когда он в минуту смерти Марии Ераковой видел во сне ее сестру Веру в трауре, причем через месяц обнаружилось, что он видел Веру в той самой шляпе, которую она на самом деле носила; он намекнул, что Вера была в него влюблена, но что он не отвечал ей взаимностью) и т. д. Но несколько вещей были для меня новы; первая: как Стасюлевич очень хотел заручиться сотрудничеством Лескова, но боялся уронить свое достоинство, а второе — о вечере «памяти Блока», устроенном в Доме Литераторов. «Я и не думал выступать на этом вечере, но Нестор Котляревский («лукавый человек») отказался «и вот Волковыский поймал меня в трамвае, когда я ехал в университет, и буквально на коленях упросил председательствовать. Я против воли согласился. Первое слово принадлежало Волынскому. Волынский придрался к «Двенадцати» и посвятил всю речь оплеванию Христа: Христос низкий, негодяй и т. д. Нужно быть жидом, чтобы ругать Христа таким образом. Я несколько раз порывался встать, но Волковы- ский, Екатерина Павловна Султанова и др. удерживали. И после нашлись такие, которые аплодировали Волынскому, — и никого не нашлось, кто бы имел смелость ему шикнуть. Если бы кто-нб. шикнул, то зашикали бы многие вслед за ним, потому что после заседания многие выражали мне возмущение этой речью. Кончив речь, Волынский прошел мимо стола, глядя на меня как именинник. Но я громко — так, чтобы и другие слышали, — сказал: «Как я жалею, что я принужден был присутствовать во время вашей воз- 1922 мутительной речи!» Он так и присел. Была там и Ан
на «Лохматова» (Ахматова) — и читала стихи, очень скучные. Вы знаете, был у меня курьер — и когда в суде впервые шло дело о психопатке и впервые этот термин вводился в судебные прения — он спросил меня: — Сегодня, ваше превосходительство, будет дело об этой… о психоматке?
Так вот и Анна Лохматова представляется мне такой психоматкой. Все о своей матке» (и он указал на живот). Вид у него отличный. Вокруг него женщины — жены-мироносицы. Одна из них (Елена Васильевна Пономарева), желая сделать мне приятное, ввела в комнату к нему трех детей, которые стали очень мило декламировать все зараз моего «Крокодила», он заулыбался — но я видел, что ему неприятно, и прекратил детей на полуслове.
Читал вчера с великим удовольствием книгу о Бакунине, написанную Вячеславом Полонским. Очень, очень хорошая книга. Потом рассказ Федина о палаче* — гораздо лучше, чем я думал.
27 ноября 1922. Я в Москве три недели — завтра уезжаю. Живу в 1-й студии Художественного театра на Советской площади, где у меня отличная комната (лиловый диван, бутафорский, из «Катерины Ивановны» Леонида Андреева) и электрическая лампа в 300 свечей. Очень я втянулся в эту странную жизнь и полюбил много и многих. Москву видел мало, т. к. сидел с утра до вечера и спешно переводил «Плэйбоя»*. Но пробегая по улице — к Филиппову за хлебом или в будочку за яблоками, я замечал одно у всех выражение — счастья. Мужчины счастливы, что на свете есть карты, бега, вина и женщины; женщины с сладострастными, пьяными лицами прилипают грудями к оконным стеклам на Кузнецком, где шелка и бриллианты. Красивого женского мяса — целые вагоны на каждом шагу, — любовь к вещам и удовольствиям страшная, — танцы в таком фаворе, что я знаю семейства, где люди сходятся в 7 час. вечера и до 2 часов ночи не успевают чаю напиться, работают ногами без отдыху: дикси, фокстрот, one step37 — и хорошие люди, актеры, писатели. Все живут зоологией и физиологией — ходят по улицам желудки и половые органы и притворяются людьми. Психическая жизнь оскудела: в театрах стреляют, буффонят, увлекаются гротесками и проч. Но во всем этом есть одно превосходное качество: сила. Женщины дородны, у мужчин затылки дубовые. Вообще очень много дубовых людей, отличный матерьял для истории. Смотришь на этот дуб и совершенно спокоен за будущее: хорошо. Из дуба можно сделать все что угодно —
и если из него сейчас не смастерить Достоевского, то для топорных работ это клад. (Нэп.)
28 ноября 1922. Уезжаю. Мне даже с мышами и клопами жалко расстаться, так хорошо мне было в этой комнатенке, хотя мышка ползала по карнизу у меня на глазах и пачкала мою манную кашу, а клопы в лиловом диване развели такую колонию, словно это не диван Художественного театра, а кушетка в еврейской гостинице.
