Актеры Студии — в восторге, особенно от Леонова*. В июне 1924 во «Всемирную» ожидали О. Ю. Шмидта — стоящего во главе московского Госиздата. И хитроумный Тихонов повесил на один только день в нашем зале совещания над дверью портрет Луначарского в золотой раме (от царского портрета). Потом портрет сняли. Мадонны Рафаэля, которая висела в приемной, нет и в помине.
14 мая 1924. Сегодня в Госиздате встретился с Демьяном Бедным впервые — и беседовал с ним около часу. Умен. И, кажется, много читает. Очень любит анекдоты. «Есть у меня шофер. Я хотел подшутить над ним и говорю ему про свою дочь: «Она у меня от Шаляпина». Шофер смешался, не знал, что сказать, а потом пришел в себя и говорит: «То-то голос у них такой звонкий».
«Был я сейчас в Севастополе. Пришел ко мне интервьюер. Я говорю ему: — Знаете, я такой суеверный. — Вы суеверный? — Да, я. Я заметил, что когда меня кто-нибудь интервьюирует, он сейчас же умирает. — Умирает? — Да… — Ой! — и репортер убежал».
Очень смешно показывал, как репортер-заика интервьюировал Рыкова, тоже заику. «Я так хохотал, что должен был убежать».
18 мая. Был у Дикого. Он забавно рассказывает, как обедал у Замятиных. Те завели такой высокий тон за обедом, что он решил брать пирожки рукой и вообще оскандалиться. Супруги только переглядывались. Лесков в переделке Замятина («Блоха» для театра) ему не понравилась.
Не чисто в них воображенье*.
Вчера конец его медового месяца.
7 июня. Ахматова говорит обо мне:
— Вы лукавый, но когда вы пишете, я верю, вы не можете соврать, убеждена.
Она больна, лежит извилисто, а на примусе в кухне кипит чайник.
10 июня. Дождь. До чего омерзителен Зиновьев. Я видел его у Горького. Писателям не подает руки. Были я и Федин. Он сидел на диване и даже не поднялся, чтобы приветствовать нас.
1924
Горький говорит по телефону либо страшно угрюмо, либо — душа нараспашку! Середины у него нет.
16 июня 1924. [Москва]. Духов день. Вчера на автомобиле Маккензи в Кусково. Гулянье, купаются. Fur Foot68, Соня Бобрин- ская и Дегтярева, секретарша Маккензи. Он даже в авто говорит о своей книге, острит, кричит ура; Fur Foot презрительно: жид. Ездили в Кусково, имение и парк Шереметевых. Очень хорошо: маленькое Царское Село. И так приятно видеть, что там, где до сих пор гуляли пять-шесть человек, гуляют тысячи и десятки тысяч. Вчера в Кусково было столько народу, что вокруг пруда, напр., стояли на ногах (сесть мест нет). Много голых — купаются — бабы с мужчинами. Семячек щелкают пуды. Мороженого истребляют горы. Демократия веселится. Кривые ноги, крепкие затылки. Я, изъеденный бессоницами, — и то счастлив. Хорошо! Мы ели мороженое в павильоне «Грот», в котором все стены и потолок выложены ракушками. Причем в стаканчиках, в которых нам подали мороженое, Соня Бобринская узнала свои гербы Боб- ринских. Качели на берегу — и лихо: вверх, вверх, выше, чем можно, — русская безудержность. Вечером в трамвае — человек с пробитой головой (пострадал от налетчиков): проломили мне череп, но какая мне разница? (пьяный). Соня Бобринская сообщила мне, что ее мама и сожительница уехали за город на 2 дня, она будет у Fur, а я могу у них выспаться — в пустой квартире. Мы пошли туда, на Спиридоновку. Квартира — две низенькие грязные комнатки, уставленные рухлядью. В одной комнате две кровати и диванчик, спят две старухи и Соня. Тут же, в спальне, плита, шкафа нет, платья на гвозде. Соня постилала мне кровать около получаса: так располагала рваные простыни, чтобы дыры 1924
не лезли наружу. А на стенах портреты великолепнейших предков, и у Сони на руке браслет, подаренный ее бабушке Александром III. Зажигалка в виде сахарной головы (брелок) — «Фастовская ж. д. Граф А. П. Бобринский 1875—1876». Жарко. Я лег в кровать без одеяла, голый, и тотчас же раздавил у себя на груди — клопа. Спал тревожно, просыпаясь — душно — но спал. Клозет у них внизу с ключиком. Нужно брать ключ — и идти вниз, отпирать замочек. Очень забавная смесь нищеты и высокого тона. Вчера Соня сидела в авто, как герцогиня. Но как была рада, когда Маккензи угостил ее холодной осетриной! Со мною она хороша и очень дружелюбна. Ей 19 пет, был у нее роман с Эллинг- стоном, заведующим в ARA историческим отделом, но Эллинг- стон женился на другой — на русской.
17/VI. Москва. Ночь. Наибольший умственный труд, накото- рый я способен, — считать в «Мойдодыре» гласные. В голове не мозги, а грязные тряпки. Был у Сони Бобринской, до 2-х час. ночи метался в ее комнатенке.
