На днях он делал себе анализ крови: у него кровяное давление 220 — это очень серьезная форма склероза. — Много выпито.
Мальчик Юрочка Некрасов 5 1/2 лет, прослушав начало «Та- раканища», спросил: — А как же раки — они очень отстали? — Я не понял. Оказывается: раки ехали «на хромой собаке», а львы в автомобиле. Ясно, что раки должны были отстать.
12 июля. Лида сегодня уезжает в Одессу к бабушке. Очень милое существо, ощущающее огромные силы, которые не находят приложения. Жажда разумной деятельности огромная, всепожирающая. Не захотела ехать в Крым, потому что в Крыму нечего делать, а в Одессе можно помочь бабушке выбраться в Питер.
15 июля. Мура — я пришел вчера к ней на террасу. Она хотела идти к мальчику вниз. Но «папа пришел» — невежливо уходить. Она осталась с тоской. Я говорю: «иди, Мура, к мальчику вниз, а я
1924 на тебя буду сверху смотреть». Она обрадовалась — и
вежливость к папе соблюдена, и будет с мальчиком, внизу. — «Да, да, я так и хотела сделать—чтобы ты сверху смотрел».
Опять дождь. Хозяйка Емельяниха красит крышу.
Мой домик, который я построил в саду у Емельянихи, опять пустой, — домик для солнечных ванн — а дождь для этой цели не годится.
Очень меня волнуют дела управдомские: телефон у нас выключают, электрические провода перерезывают, за квартиру требуют колоссальную сумму и налагают штрафы — oh, bother!1 От Коли из Коктебеля милое, поэтичное письмо. Увлекается Белым и хорошо раскусил Макса. В моем домике собираются дети — дворничихи и другие — Елисав. Ив. читает им сказки. Вчера читали «Золотого гуся». Дети носят мне в домик — песок. Вечером на террасе я пересказывал «Золотого гуся» Муре — и всякий раз, когда в сказке появлялся новый персонаж, она спрашивала: «А он добрый?» Ей надо знать, сочувствовать ли ему или нет, тратить ли на него свою любовь: — «И вот видит, в лесу у дороги сидит голодный старичок». — «А он добрый?» — «Да». — «Ну так мне его жалко». Когда я рассказывал о бедствиях второго сына вдовы, Мура попросила пропустить. Печального она не любит и в «Мухиной свадьбе» пропускает середину.
17 июля. Лежал весь день в своем «плюварии». Чудесно. Облака с севера без конца — но коротенькие; солнце то выскочит, то спрячется. Когда спрячется — холодно, ветер, дует в щели: тогда я беру карандашик и строчу о детских книгах. Когда туча прошла, я лежу нагишом и потею, по-крымски. В 4 часа пошел к Собинову. Оказывается, он живет на роскошнейшей даче, с целой свитой, как великий Сеньор. Дочка — куколкой. Няня, личный секретарь «Саша», экономка, бедная родственница и пр. «Аэто наш папаша». Чей папаша, неизвестно; 76-летний мужчина, одетый с иголочки, франтом, как юноша, по последней картинке; проф. Поляков (ушной и горловой) и его милая, милая дочь, старшая. Я демонстрировал «Чукоккалу», но приехала из города жена Собинова —и я удрал. Вечером был у него еще раз, взять журналы, дабы оклеить мой плю- варий. Он покупает и читает всю уличную прессу — это чувствуется в его разговоре, «Огонек», «Красный перец», «Ворон», «Прожектор» — его настольные книги. Вечером у Муры; рассказывал ей сказку о «Черепахе, Серне, Мыши и Вороне». Когда я подошел к тому, что Серна попала в сеть, Мура деловито спросила: «А потом?»
(т. е. «будет ли Серне хорошо потом? выцарапается 1924
ли Серна из сети?»). Когда я сказал, что и Черепаха попала к охотнику, — повторился тот же вопрос… — Когда она увидела меня, она крикнула: «Папа, идем в туман». Оказывается, что вокруг кое-где — клочья тумана — Мура захотела их исследовать.
18 или 19 июля. Пятница71. Утром лежал в своем плювариуме. Солнце и тучки. Жара. Ничего не делал — только переворачивался с боку на бок. Хорошо загорел, и первее всего нос — полированный и красный. В 10 час. прибежал Боба. «Папа, на Разливе можно достать лодку. Коля Поташинский уже катался». — «Ладно». — Потом пришла Марья Б. с Мурой. Мура изнывает от жары, М. Б. устала. Посидели у меня в будке, ушли. Соседка Елисавета Ив. Некрасова потеряла ключ. Я пошел на Соллукс и Франклин, но — боялся опоздать на поезд (в Разлив). Сестры (франклин- ские) вручили мне стишки Собинова о нашем времяпрепровождении в Сестрорецке*. Очень милые — лучше, чем я думал. Потом, взяв племянника Конухеса, я направил свои стопы в Сестрорецк. Боба был там — но Поташинский не явился. У кого взять лодку? И вот после долгих мытарств мы получили чудесный ялик — и без ветра — под заходящим солнцем — блаженно катались два часа — среди островков и камышей.
Был вчера в санатории для туберкулезных детей — очень патетическое впечатление. Зайду еще раз.
