Гроза. Боль в сердце не дает заснуть, подскакиваю каждую минуту. Бегаю — кричу почему-то мама. В два часа — бульваром в Студию. Здесь то же, шестые сутки я не сплю. Если бы был кто-нб., кто читал бы днем вслух — я заснул. Вчера служанка в Студии училась читать, я лежал на диване — и тотчас же стал задремывать. Но пришел Клячко — и разбудил. Вчера в тени было 22 градуса — в комнате, за шкафом. Под утро постлал на полу и заснул. Спал часа два — спасибо, хоть на минуту я прекратился. В неспанье ужасно то, что остаешься в собственном обществе дольше, чем тебе это надо. Страшно надоедаешь себе — и отсюда тяга к смерти: задушить этого постылого собеседника, — затуманить, погасить. Страшно жаждешь погашения своего я. У меня этой ночью дошло до отчаяния. Неужели я так-таки никогда не кончусь. Ложишься на подушку, задремываешь, но не до конца, еще бы маленький какой-то кусочек — и ты был бы весь в бессознательном, но именно маленького кусочка и не хватает. Обостряется наблюдательность: сплю я или не сплю? засну или не засну? шпионишь за вот этим маленьким кусочком, увеличивается он или уменьшается, и именно из-за этого шпионства не спишь совсем. Сегодня дошло до того, что я бил себя кулаками по черепу! Бил до синяков — дурацкий череп, переменить бы — о! о! о!
Вчера Бобринская рассказывала мне свою жизнь: ей теперь 19, она «начала» в 16 — и с тех пор меняла любовников постоянно. Иногда у нее было два любовника сразу — американец Эллингстон
1924 (глава Information Bureau69 при ARA) и другой амери
канец — молодой и красивый пшют. «Все вот на этом диванчике». Эллингстон хотел жениться на ней, но пшют рассказал обо всем Эллингстону, и Эллингстон не пожелал жениться. Был большой скандал в американских кругах. «Я отравиться хотела — вот до чего дошло». Сестра ее была осторожнее и достала себе американца — первого сорта. Уехала с ним в Вашингтон. «Тоже на этом диване работала». — Значит, вы кокотка? — «Еще не кокотка, но года через три — весьма возможно…» Девица без иллюзий.
А сейчас Маша, служанка из Студии, рассказала мне свою историю — в ней больше аристократизма [край страницы оторван. — Е.Ч.]
Июнь 22. 1924 г. Был у меня сейчас Алексей Толстой. Мы встретились в «Современнике» на Моховой. Сегодня понедель- ник2, приемный день. Много народу. Толстой, толстый в толстовке парусиновой и ему не идущей, растерянно стоит в редакции. Неподалеку на столе самоуверенный Шкловский; застенчивый и розовый Груздев; Замятин — тихо и деловито беседует то с одним, то с другим, словно исповедует. Толстой подошел ко мне: «Итак, по-вашему, я идиот?» (по поводу моей статейки о нем в «Современнике»). Я что-то промямлил — и мы опять заговорили как приятели. Его очень волнует предстоящий процесс по поводу «Бунта машин»*. Я стал утешать его и предложил ему книжку Шекспира «Taming of the Shrew»[70], в предисловии к коей сказано, что большая часть этой книжки написана не Шекспиром, а заимствована у Чапека. Это очень его обрадовало, и он пошел ко мне взять у меня эту книжку. Он в миноре: нет денег — продержаться бы до сентября. В сентябре у него будет доход с пьес, а теперь — ничего ниоткуда. — Нельзя ли у Клячко пристроить какую-нибудь детскую книжку? — Вчера был у меня Шкловский, потолстелый, солидный, обидчивый, милый. Говорили мы много, переделывали его статью «Андрей Белый». Он говорил мне комплименты: «Ваши статьи о Короленко и Гаршине прекрасны, ваши детские книги гениальны». А в статьях своих при случае ругает меня. (Я в пустой квартире пишу это на балконе.) «В своей рецензии о Горнфельде я обокрал вас: у вас было сказано то же».
Тихонов в субботу был на писчебумажной фабрике Печатки- на, которую теперь пускает в ход московский Госиздат для своих надобностей. Съехались Отто Юльевич Шмидт и 1924
другие. Говорились обычные речи. «Эта фабрика — гвоздь в гроб капитализма», «открытие этой фабрики — великое международное событие». Все шло как следует — в высоком ви- тийственном стиле. Вдруг среди присутствующих оказался бывший владелец фабрики, тот самый, в гроб которого только что вогнали гвоздь. Бабы встретили его с энтузиазмом, целовали у него руки, приветствовали его с умилением. Он был очень растроган, многие плакали. Он очень хороший человек — его рабочие всегда любили.
Сейчас Дрейден на курсах экскурсоводов в Царском. Теперь их учат подводить экономическую базу под все произведения искусства. Лектор им объяснил: недавно зиновьевцы обратились к руководителю с вопросом, какая экономическая база под «Мадонной тов. Мурильо». Тот не умел ответить. «Таких нам не надо!» — и прав.
