27 июня. В Сестрорецке. В пустой даче Емельяновой за рекой. Пробовал спать с семьею — на Морской, не мог — шум, не заснул ни на секунду. Переселился за реку — тихо, дождик. В курорте лечатся 500 рабочих — для них оборудованы ванны, прекрасная столовая (6 раз в день — лучшая еда), порядок идеальный, всюду в саду ящики «для окурков», больные в полосатых казенных костюмах — сердце радуется: наконец-то и рабочие могут лечиться (у них около 200 слуг). Спустя некоторое время радость остывает: лица у большинства — тупые, злые. Они все же недовольны режимом. Им не нравится, что «пищи мало» (им дают вдвое больше калориев, чем сколько нужно нормальному человеку, но объем невелик); окурки они бросают не в ящики, а наземь и норовят удрать в пивную, куда им запрещено. Однако это все вздор в сравнении с тем фактом, что прежде эти люди задыхались бы до смерти в грязи, в чаду, в болезни, а теперь им дано дышать по-человечески. Был с Лидой у Ханки Белуги, заведующей школьным районом: шишка большая. Спорили с нею о сказках. Она сказки ненавидит и говорит: «Мы тогда давали детям сказки, когда не имели возможности говорить им правду».
Читаю Фрейда — без увлечения.
Мура говорит: большой мяч познакомился под столом с маленьким.
Глядя на «Дома для детей», на «Санатории для рабочих», я становлюсь восторженным сторонником Советской власти. Власть, которая раньше всего заботится о счастьи детей и рабочих, достойна величайших похвал.
1924 Суббота, 28. Идет бешеный дождь. Я отрезан от
дома. Голоден дьявольски. Уже 20 минут 3-го. Разбираюсь в своих мыслях о детях — и творчестве для детей. Должна же быть такая несчастная звезда: пошел в 5 часов в Курорт, кабинет электротерапии. Меня посадили в клетку д’Арсонваля. Я почувствовал большое удовольствие. Вдруг — ток прекратился. Стоп! Город прекратил подачу тока. Первый раз за все время существования кабинета электротерапии.
6 или 7 июля. Вчера освободили Адливанкина, «горе-оценщика», одного из второстепенных героев меховой вакханалии. У нас в пансионе живет его жена с двумя детьми. Ему угрожал чуть не расстрел, но он вел себя на суде так умно, отчетливо, с таким самоуважением, что суд дал ему 3 года условного заключения. Радость была всеобщая. Адливанкин — самодовольный, молодой, победительный, почувствовал себя героем, Шаляпиным и вел себя так, как будто обвинение в мошенничестве — есть почетнейший орден, патент на благородство.
Но жена и дети были трогательны. Освобождение Адливанки- на потрясло Бобу. Он созерцал сцену свидания Адливанкина с детьми сочувственными глазами.
Третьего дня встретили в курорте Собинова. Он лечится д’Арсонвалем. У него дочка 4 лет «помешана на вашем Мойдоды- ре». Мы пошли с ним к проф. Полякову, «ушному и горловому». Профессор поселился здесь в курорте. Оказывается, они оба относятся к нынешним пациентам курорта с идиотической злобой. «Имею ли я право их лечить?» — говорил Поляков. «В сущности, все они сифилитики», — говорил Собинов.
Вспоминали вместе Дымова — вспомнил Собинов собственный стишок:
Ждали от Собинова Пенья соловьиного. Услыхали Собинова, Ничего особенного.
Сегодня у меня пятая ванна. Слаб. Разломило спину. Трудно двигаться. Дожди и ветры. Подлая погода.
Пятница 11 июля. Сегодня день рождения моего милого Бобочки. Он был утром у меня, убрал мою заречную комнату. Сделал из березовых листьев веник, замел, побрызгал водою полы, вынес мою постель на балкон, выбил палкой, вычистил, потом взвалил Муру на плечи и понес ее домой. Он очень любящ и простодушен. Сегодня после обеда мы встретились с ним, Мурой и М. Б. в
курорте — и ели мороженое. Он съел две порции — и 1924
выпил бутылку лимонаду.
Я достал гусеницу — отдал ему: большая, с осины, древоядная. Силы колоссальной, так и рвалась из платка — как автомобиль.
Погода чудная. Я принял 6 ванн, больше не хочу. Устроил себе сегодня домик для солнечных ванн — solarium. Дети сами надумали возить туда песок. Вообще домик очень интересует детей.
Моя соседка Елисавета Ив. Некрасова, 24 лет, поражает меня своим феноменальным невежеством. Жена профессора, родом из Луги. Я процитировал ей Пушкина:
Есть на свете город Луга…*
— Да, да, я знаю эти стихи, я читала их в газете.
Имя Макса Волошина слышит первый раз и удивляется, что он поэт. «Я знала одного Макса Волошинова, он ухаживал за мною. У меня есть знакомый Александр Блок, но он не писатель».
А маникюр себе делает еженедельно. У нее милый мальчик Вова двух лет. Он подражает систематически старшим. На днях на песке старшие дети встали вверх ногами, Вова захотел последовать их примеру и уперся головой в песок. Я поставил его на ноги. Он заревел. Я взял его за ноги и стал держать вниз головой. Он блаженно заулыбался. Сегодня он накинул на себя занавеску — и давай на меня рычать — изображал зверя: бу, бу!
С Собиновым я гулял часа полтора. Бывалый, разбитной, по- наторелый: куча анекдотов, со всеми знаком, пишет стишки на все случаи жизни, говорить может только о себе и меняет костюмы несколько раз в день.
