11 мая 1925, понедельник. Не писал по независящим обстоятельствам. — О Муре: мы с нею в одно из воскресений пошли гулять, и она сказала, что ей все кругом надоело и она хочет «в неизвестную страну». Я повел ее мимо Летнего сада к Троицкому мосту и объявил, что на той стороне «неизвестная страна». Она чуть не побежала туда — и все разглядывала с величайшим любопытством и чувствовала себя романтически.
Тут люди совсем другие — не знаю чем, а другие.
Дети (пионерки) покачали ее на качелях, она видала, как мальчишки бегают внутри труб, приготовленных для канализации, и когда в Неве стал купаться какой-то мужчина (был холодный ветер, и вода ледяная, но — солнце), она закричала:
— Смотри, неизвестный человек купается в неизвестной реке!
Она же сказала матери: « Уж как ты себе хочешь, а я на Андрюше женюсь!» Он ей страшно нравится: мальчишеские хвастливые интонации. Когда она поиграет с ним, она усваивает его интонации на два дня — и его переоценку ценностей. Он говорит так. Ему скажешь «иди домой». Он: «Хорошо иди домой! когда два часа!» К Муре вообще в минуту прилипает чужой тон речи: сказки она рассказывает, как Екатерина Федоровна.
На днях стала копать червей — и раскладывала на камушке и уходя сказала мальчикам: не троньте без меня.
Спрашивает: кто написал «Луну и Мышонка». Ей говорят: Пам- ба. — Разве она умерла? — Нет. А почему она должна умереть? — Все писатели умирают. Напишут и умрут. Пушкин, например: написал царя Салтана и умер.
Потом, пересказывая кому-то свои резоны, вместо Пушкин сказала Ленин.
А я всё в примечаниях к Некрасову. Сижу и маракаю вздор — и конца-краю этому вздору не вижу.
13 мая. Вчера с Бобой впервые на лодке. — Передряги с моей тетрадью примечаний к Некрасову. — Учу Муру азбуке. Входит ут- 1925 ром торжественная. Знает уже у, а, о, ж, р. — Умер
Н. А. Котляревский. Я вчера сказал об этом Саитову.
Он сказал:
А Ольденбург жив!
?!
Интриган.
Был вчера на панихиде — душно и странно. Прежде на панихидах интеллигенция не крестилась — из протеста. Теперь она крестится — тоже из протеста. Когда же вы жить-то будете для себя — а не для протестов?
Мура чавкает. «Съела». — Что съела? — «Вот эти шоколадные штуки, которые на шкафу» (шкафчик шоколадного цвета). — (Подождав, глядит, он остался цел.) «Снова родились. Снова съем». Вот и борись с детской сказкой, когда их жизнь — Сказка!
15/V. Сейчас Дмитрий Иванович, наш управдом, поймал двух жуликов, которые ломали крылья у изумительных орлов, украшающих пушки нашей церковной ограды (она составлена из турецких пушек). Утром в 5 часов утра. Прислонены крылья к стене переулка, собрался народ, пришли милиционеры, парни упираются, говорят: не мы.
Берите крылья, идем!
Пусть тот берет, кто ломал, мы не ломали.
Ну нечего, бери!
Бери и т. д.
В прихожей у цензора ругнулся:
Ах, Корней Иванович, как вам не стыдно в цензуре нецензурные слова говорить.
Получил у Галактионова образцы шрифтов для Некрасова. Ни один не по душе. Эйхенбаум и Халабаев проверяли мою корректуру Некрасова — и на 60 страницах нашли три ошибки — 5 процентов. Они говорят, что это немного. Увы, я думал, что нет ни одной.
23 мая. Суббота. Мура у себя на вербе нашла червяка — и теперь влюбилась в него. Он зелененький, она посадила его в коробку, он ползает, ест листья — она, не отрываясь, следит за ним. Вот он заснул. Завернулся в листик и задремал. Она стала ходить на цыпочках и говорить шепотом. Перелистывала журнал дамский — моды: ах, какие свежие женщины.
Вчера был у меня Тынянов — читал мне свой роман. Мне понравилось очень; оказывается, нужно быть евреем, чтобы написать историко-литературный роман. У него дивное равновесие психо-физиологии, истории, фантазии. Я сказал ему, что начало
хуже остального. Он согласился — обещал выбро- 1925
сить. Я проводил его в 10 часов домой — для меня это глубокая ночь — у него кабинет наполнен книгами, причем на полу, на диване, на стульях — все полно Кюхельбекерами и «Русской Стариной», где Кюхельбекер.
Ночь на 27-е. Позвонили — милиционеры. В час ночи. У Лиды обыск. Нелегальную литературу ищут*. В комнате у Лиды спала горничная Лена — кто такая? Дмитрий Иванович в дохе — стал рассказывать, что эту доху подарил ему Калинин, что прежде он возил Воейкова, вот был мерзавец, дрался. Я от нечего делать стал писать примечания к Некрасову.
Мурина улитка расплодила крошечных улитят. Вчера показал ей букву М и она прочла слово «Мура».
