побежала дальше. А он как крикнул мне: стой! Я подошла к нему и остановилась. И он мне говорит: куда бежишь? Почему из площадки убежала? Я говорю: а там мальчишки шалят, их за это арестовывают, я и убегаю от них. А он говорит: ты пойдешь за мной в Г.П.У., ты мне что-то подозрительна. Я говорю: да я ничего не делаю. А он говорит: да нет, не бойся, если плохая погода будет, назад вернемся. (Понимаешь, боится, что я простужусь.) Я говорю: да вот подождите, вон мой ПАПА едет, и правда, там в карете на двух лошадях ты ехал. Я крикнула: папа! А ты мне сделал под козырек, и лошади остановились. Ты вышел и говоришь: да чего вы ее арестовываете? А он говорит: да нет, не беспокойтесь, если плохая погода будет, мы назад ее вернем. А ты улыбнулся, а он ничего не сказал, и пошли мы домой к маме. А мама как узнала в чем дело, ничего не сказала. А меня милиционер взял и вышли мы с ним в Г.П.У. А погода плохая, и снег, и дождь, и ветер такой сильный. Холодно! А он говорит: ты знаешь что, я боюсь, что ты простудишься, и пошли мы назад к маме.
Утро. 19-го сентября. Понедельник. — Вчера, — рассказывал Коля, — я встретил Гуковского. Очень мрачен. Будто перенес тяжелую болезнь. — Что с вами? — Экзаменовал молодежь в Институт Истории Искусства — И что же? — Спрашиваю одного: кто был Шекспир? Отвечает: «немец». Спрашиваю, кто был Мольер? А это, говорит, герой Пушкина из пьесы «Мольери и Сальери». Понятно, заболеешь.
Вчера утром было совещание с Клячкой. Шварц вел себя героически.
сентября, вторник. Некрасов (полное собрание стихотворений) вышел дней 5 назад, не доставив мне радости: опечатки (не по моей вине), серая обложка, напоминающая прежнее издание, казарменная, казенная внешность книги, очень спокойная, за которой не чувствуешь той тревоги, того сердцебиения, которое есть же в стихах. Могильная плита над поэтом — ну ее к черту — и зачем я убил на нее столько времени.
Василий Князев. Лохматый, красноносый, пристал ко мне как лист, ходит и в «Модпик», и в «Радугу», и в «Academia». Он собрал груду русских пословиц, изнемог под их бременем, не умеет научно разработать их, разбил их на самые дурацкие рубрики и хочет издать — в виде сборника в 300 печатных листов.
сентября. Сейчас Мура спросила у мамы:
1927 — Из чего ребенок в животе? Из пищи?
Ей очень нравится слово daddy103 — и она решила называть меня этим именем. За всякое «папа» — штраф.
Ночь на 22-ое сентября. Боба зачитывает меня Ключевским — история татарского ига. Не могу сомкнуть глаз. Пошел в 1/2 11-го в аптеку, и там после долгих просьб мне обещают приготовить усыпительное к 1/2 12-го. Иду к Маршаку, — не застаю. Домой, останавливаюсь у кабаков (пивных), которых развелось множество. Изо всех пивных рваные люди, измызганные и несчастные, идут, ругаясь и падая. Иногда кажется, что пьяных в городе больше, чем трезвых. «И из этого матерьяла строят у нас Хрустальный дворец — да и чем строят!» — говорит начитавшийся Достоевского Клюев.
Лидино главное впечатление после годового отсутствия из Ленинграда, что все стали одеваться шикарнее, и у всех (людей нашего круга) стали шикарные квартиры: у Слонимского, у Маршака, у Зощенки, у… и т. д. И забота об обстановочке огромная.
А между тем — «ощущение катастрофы у всех — какой катастрофы — неизвестно — не политической, не военной, а более грандиозной и страшной».
сентября. Денег из «Круга» нет. Вчера в «Радуге» встретил «Задушевного моего приятеля» Бориса Житкова. Помолодел. Глаза спокойные. Работает над романом, который уже продан на корню в Госиздат и в «Красную Новь». Хочет, чтобы я прочитал «Удава» в 8-й книжке «Звезды». Взял я у него взаймы рубль — пошли мы в госиздатский магазин и купили «Звезду». А потом сели на скамейку у Казанского собора и читали вслух эту прелестную вещь, — очень крепкую, универсальную, для всех возрастов, полов, национальностей. Мне она очень понравилась — главное в ней тон душевный хорош — но дочитать я не мог, т. к. по Катино- Лидиным делам надо было идти на Гороховую. На обратном пути останавливался у витрин и читал дальше — и ясно видел, что перед 45-летним Житковым впереди большой и ясный путь.
сентября. В 11 ч. утра позвонил Розенблюм: — К. И., запретили вашего «Бармалея» — идите к Энгелю (заведующий Губли- том) хлопотать. Пошел. Энгель — большелобый человек лет тридцати пяти. Я стал ругаться. «Идиоты! Позор! Можно ли плодить анекдоты?» И пр. Он сообщил мне, что Гублит здесь ни при чем, что запрещение исходит от Соцвоса, который на- 1927
