Я принес Муре улитку. Когда она вполне насладилась ею, я отнес ее в садик. — Что ты делаешь! ведь улитки истребляют цветы и растения. Скажут, что твоя улитка съела все цветы.
Работы много, много сил Они истратили недаром. По их почину целый мир Охвачен заревом пожаров.
7 ноября. Октябрьская годовщина. Солнце жжет вовсю. Ни облака. Море сверкает. Вчера луна: мы с М. Б. ходили в парк, по дороге к Мисхору, мимо замка Воронцова-Дашкова, — теплая, летняя, лунная ночь. Во всех официальных учреждениях электрические лампочки обтянуты красной бумагой — так что вся главная улица залита бледно-розовым светом. «Крымшофер» розовый, «Россия» гостиница розовая, «Крымкурсо» розовое, а на Ворон- цовском дворце красная скромная электрозвезда.
Пишу об Изергинском санатории. Тон фальшивый, приподнятый. Собираюсь в Питер.
19 ноября. В Москве с 15-го. Видел: Ефима Зозулю, Воронско- го, Кольцова, Шкловского, Ашукина, Розинера, Черняка, трех «мальчиков» Шкловского (Тренина, Гриця и Николая Ивановича) и Пастернака. Вчера в «Зифе» у Черняка. Зашел поговорить о Панаевой. Вдруг кто-то кидается на меня и звонко целует. Кто-то брызжущий какими-то силами, словно в нем тысяча сжатых пружин. Пастернак. «Какой вы молодой, — говорит, — вы одних лет с
Колей. Любите музыку? Приходите ко мне. Я вам 1930
пришлю Спекторского — вам первому — ведь вы подарили мне Ломоносову. Что за чудесный человек. Я ее не видел, но жена говорит… »
Оказывается, лет пять назад я рекомендовал Пастернака Ломоносовой, когда еще муж ее не был объявлен мошенником. И вот за это он так фонтанно, водопадно благодарит меня*. Сегодня буду у него. Вчера вечером был у Шкловского. — «В пятой роте в домике низком». Александровский пер. — в Марьиной роще. Домики маленькие, воздух чистый, василеостровский. Вход очень неопрятный, но внутри чистота и налаженный, веселый порядок. Вещи уложены, как в хорошем чемодане. Одна комнатка, где очень в тесноте, но тоже как-то изящно, не хламно — спят трое детей — Василиса, Варвара, Никита.
Шкловский — в нем что-то есть тяжеловесное, словно весь он налит чугуном и походка у него монумента — показывает свои книги, лежащие в преувеличенном порядке в чемоданной комнатке, с которой он сросся. Вот «Российская Вифлиотика», Плю- шар, вот Вельтман — книг около аршина у Вельтмана — Зотов, Александр Орлов, — и т. д. Жена его больна, угощала свояченица: мясо, конфеты, мед. Звонок: Илья Груздев. Хотя Груздеву лет 32, но он уже грузен и, как 48-летний, любит поговорить о политике. Будет ли война? Правый уклон, левый уклон, кто победит и т. д.
Шкловский: Я в случае войны увезу семью в дешевый город, где еще нет никаких следов пятилетки.
Город стоит 2 тысячи, а бомба 8 тысяч, не станут тратить таких денег на такую дешевку.
Потом стали говорить, сколько панических слухов теперь ходят в обывательской среде. Мне на днях сказали, что расстрелян NN. Прихожу в Дом Герцена, а он там сидит и чай пьет.
— «Тише, он еще не знает!» — сказал я.
Груздев солидно уверял, будто Запад не хочет воевать с нами, я сказал, что войны не будет, но тут Шкловский вспомнил, что накануне империалистической войны я тоже уверенно говорил: «войны ни за что не будет», и он, Шкловский, тогда мне верил. Говорили, будто художник Галлен — теперь фашист. «А ведь был друг Горького». Я напомнил, что Галлен всегда был финский националист, ибо вспомнил его картины о Вайнемейнене. «А Вай- немейнен хорошо если конституционалист-демократ», — сказал Шкловский.
О приближающемся суде над вредителями. Из рабочих выходят превосходные судьи. Тут в Москве есть судьиха, такая-то. Перед нею канителилась какая-то баба, что она будто бы замучена
1930 абортами. Тогда судьиха: «Суд сам себе делал аборт»
(называя себя судом). Я рассказал о замечательном судье Шарше — в Питере.
Илья Груздев забеспокоился о том, что у нас отнимут авторское право.
Нет, — сказал Шкловский. — Оказывается, что Маркс был за авторское право.
На столе у него в библиотеке среди книг XVIII века «Капитал» Маркса, видимо, усердно читаемый.
Все время Шкловский через каждые пять минут напевает:
Не могу того таити…
Заговорили о Воронском. «Его сослали в классиков». А Каменеву разрешили редактировать «Женитьбу». «Ревизора» ему уже не доверяют.
Видно, что он повторяет сказанные им остроты наиболее удачные в разных местах, и иногда его речь, если его не перебивают, производит впечатление великолепного фельетона — от изюминки к изюминке — все изюм, но в нем есть человечность, какие-то теплые подземные токи, и я ушел, как обласканный.
Сейчас бегу к д-ру Савельеву, у которого рукописи Некрасова.
Доктор Савельев, толстый, малокультурный, гостеприимный, был во власти иллюзии, что я пришел не столько за рукописью, сколько вообще восхищаться его коллекцией книг и рисунков. Он даже пустил в ход такой прием: «Вот не знаю, куда девалась тетрадка Некрасова… не это ли она? Нет, это Тургенева «Нахлебник»... Вот, кстати, посмотрите «Нахлебника»... Мне всегда почему-то казалось, что в «Нахлебнике» Тургенев вывел себя… Ведь m-me Виардо…», и т. д.
