500 рублей. Но в Париж не удалось, т. к. мама заболела. Я вернулась в Россию и здесь сошлась со Слепцовым. Вся семья была против него — вообще против литературы. Когда вышла моя книга, никто не взял ее даже в руки, это все равно, что змею положили на стол. Когда ко мне приехал Некрасов, я была очень напугана, все боялась, что выйдет отец и скажет Некрасову: «убирайся к черту!» У нас была великолепная квартира, Некрасову она очень понравилась, он говорит мне много добрых слов, а я сижу ни жива ни мертва… И оттого я забыла все, что говорил мне Некрасов, потому что в голове у меня помутилось. Вот при таком отношении к литературе, можете себе представить, как отнеслись мои родители к моей связи со Слепцовым.
Но когда в августе 1875 года умерла моя мать, главное препятствие пропало — и мы сошлись…
Она показала мне огромное письмо Слепцова к ней, где он обсуждает, где бы им лучше встречаться.
Слепцов очень серьезно хвалил ее литературный талант. «Это он придумал для меня псевдоним «Нелидова». Как раз он был у нас, когда пришел дефектный экземпляр этой книжки, и я советовалась с ним, каким именем ее подписать. Я хотела «Коро- ливна», он сказал, не годится, и впопыхах (нужно было спешить) написал «Л. Нелидова» (просто из имени Лида). В письме упоминается Танеев, адвокат Влад. Ив. Танеев, оригинал, большой библиофил, приятель Слепцова. Была у него еще приятельница Вера Захаровна Воронина, она все упрекала его, зачем он мало работает, ничего не пишет, но он так любил жизнь, что не успевал писать, разбрасывался, влюблялся»... — и она показала мне портрет Вас. Алексеевича — уже в пожилом возрасте, почти в профиль — «у него были волосы темные, но не черные, прелестные волосы… Мы, чтобы видаться с ним, затеяли у общих знакомых любительский спектакль… »
Позвонил звонок. Половина 9-го. Престарелых позвали ужинать.
20/IV. Вчера у Муры. У нее ужас: заболела и вторая нога: колено. Температура поднялась. Она теряет в весе. Ветер на площадке бешеный. Все улетает в пространство. Дети вечно кричат: «ловите, ловите! у меня улетело!» У них улетают даже книги. По площадке так и бегут почтовые марки, бумажки, открытки, тетрадки, картинки и треплются простыни, халаты санитарок и сестер. На этом ветру лицо Муры сильно обветрилось, ручки покраснели и потрескались. Она читала мне Лермонтова наизусть — но в «Споре» одну строчку прочла:
От Урала до Донбасса*.
Июнь. Мура Коле: Я не помню в «Алисе» ничего, кроме:
А! — сказал червяк.
Я читал ей «Тружеников моря» — и через 5 дней, перечитывая ту же страницу, пропустил одну третьестепенную фразу.
Она заметила:
А где же: «он искоса поглядел на него»?
2 сентября. В прошлом месяце «поставщица живого товара» Violetta принесла Муре ежа и кролика — оба свалились с балкона. Третьего дня она принесла Муре — голубя. Голубь улетел. Вчера вечером она принесла его вновь — и пробормотала: ему нужно зеркало — и скрылась. Голубь очень хочет арбузных косточек — и воркует вовсю, вслушиваясь в птичьи голоса.
Мура вчера вдруг затвердила Козьму Пруткова:
Если мать иль дочь какая
У начальника умрет…
Старается быть веселой — но надежды на выздоровление уже нет никакой. Туберкулез легких растет. Личико стало крошечное,
его цвет ужасен — серая земля. И при этом великолепная память, тонкое понимание поэзии.
3 сент. Читает Макса Нордау «Сказки». Я рассказывал ей вчера вечером анекдоты из жизни писателей — сегодня вспоминает их со смехом. Вообще смеется много и тщательно.
Каждый день температура поднимается на одну десятую. Был Изергин. Ничего утешительного.
Голубь кокетничает перед зеркалом.
7-ое сент. Ужас охватывает меня порывами. Это не сплошная полоса, а припадки. Еще третьего дня я мог говорить на посторонние темы — вспоминать — и вдруг рука за сердце. Может быть, потому, что я пропитал ее всю литературой, поэзией, Жуковским, Пушкиным, Алексеем Толстым — она мне такая родная — всепонимаю- щий друг мой. Может быть, потому, что у нее столько юмора, смеха— она ведь и вчера смеялась—над стихами огенералеи армянине Жуковского… Ну вот были родители, детей которых суды приговаривали к смертной казни. Но они узнавали об этом за несколько дней, потрясение было сильное, но мгновенное, — краткое. А нам выпало присутствовать при ее четвертовании: выкололи глаз, отрезали ногу, другую — дали передышку, и снова за нож: почки, легкие, желудок. Вот уже год, как она здесь… Сегодня ночью я услышал ее стон, кинулся к ней:
Она: Ничего, ничего, иди спи.
И все это на фоне благодатной, нежной, целебной природы — под чудесными южными звездами, когда так противуестествен- ными кажутся муки.
Был вчера Леонид Николаевич — сказал, что в легких процесс прогрессирует, и сообщил, что считает ее безнадежной.
Вчера брала впервые своего голубя в руки и это доставляло ей радость.
Так и искала вчера, над чем бы посмеяться, куда бы деться от своей предсмертной тоски.
Замечательно, что в тот день, когда обозначился перелом к смерти, большое зеркало, стоявшее у меня в комнате, вдруг сорвалось с места—и вдребезги. Сегодня, может быть, приедет Боба.
