У Муры теперь потребность вспоминать осколки своей жизни: самое счастливое ее воспоминание, как она воровала с Андреем малину у дачной хозяйки: она кажется себе в этом эпизоде и озорной, и бесстрашной, и по ту сторону добра и зла.
8.ГХ. Читает мою «Солнечную» и улыбается.
1931 — Я когда была маленькая, думала, что запретили
«Крокодила» так: он идет будто бы во все места по проволоке — и вдруг стоп, дальше нельзя. А когда разрешили, он идет по проволоке дальше.
Читает мою книжку «Искусство перевода». Ей нравится.
9 IX. Пишем вместе главу «Солнечной».
Еще месяц назад — я занимался с ней английским, арифметикой, синтаксисом — думал, что это ей пригодится потом, а теперь каждый мой разговор — для могилы.
13/ГХ. Как и полагается — к довершению всего — от Бобы письмо, что и ему плохо. У Муры 38.8 — чудовищно. Заболело у нее и другое колено — не заболело, а «загорелось» — жжет — воспаление.
20/IX. «Холодный дом» стал для нее наркозом. От всех болей и ужасов уходит в эту книгу. — Читай, читай!
И слушает ее до изнеможения — 60—100 страниц в день. И голова у нее так ясна, что не только улавливает все компликации сюжета, но предвидит будущие эпизоды.
Приехал корабль из Индии. Значит, Вудкорт встретится с Эсфирью.
Сейчас Джерндайс влюбится в Эсфирь и сделает ей предложение!
Кормить ее уже невозможно. Тошнота. Винограду съела одно зернышко. Читая ей о смерти Джо, я ревел и всхлипывал.
Горький прислал 2000 р. ОтХалатова получена телеграмма.
Слушает «Холодный дом» с удесятеренным вниманием — как будто видит в нем все спасение. «Читай, читай!» Я читаю.
Помню я Лиду, вот росла я с Лидой, я у ней выманивала, ей кто-нибудь подарит слоника, все ее поклонисты, а я выманю, фонарь батарейный выманила. Свинку деревянную. Еще все время клянчила белочку рыжую, она не отдала. Деревянная белочка.
Лида хорошая. Начнет стихотворения говорить хорошие. «Не Елена, другая…»* Хорошо говорит. Еще вот так: к ней войдешь вечером, у нее много разных, войдешь, они смеются, Рейсер на руки берет.
Изя придет, переодевшись армянином, как в «Альсине и Алине» — Жуковского.
Рейсер подарил Лиде мраморного слоника, 1931 Лида мне его не отдавала, но Цезарь сказал: бери!
бери! бери. Схватил со стола и дал: я, говорит, этого слоника не люблю. Коля вышел замуж за Марину — и очень просто, а Лида… С Лидой интересно быть.
30/IX
От Коли пришел Сетон Томпсон. Мура:
Ну, это я сама буду читать. Это про зверей.
16 X. Так как ей трудно слушать чтение, я пробовал занять ее открытками, рассказывал ей о Третьяковской галерее, о Федотове, Перове, Репине, но и это утомляет ее. Боится врачей.
5/XI. Ноги стынут. М. Б. прикладывает ей к пятке грелку.
Вчера мы получили письмо от Коли: у Лиды — скарлатина. Никогда не забуду, как М. Б. была потрясена этим письмом. Стала посередине кухни — седая, раздавленная — сгорбилась и протянула руки — как будто за милостыней — и стала спрашивать, как будто умоляя, — «Но что же будет с ребеночком? Но что же будет с ребеночком?» Действительно, более отчаянного положения, чем наше, даже в книгах никогда не бывает.
Здесь мы прикованы к постели умирающей Муры и присуждены глядеть на ее предсмертные боли — и знать, что другая наша дочь находится в смертельной опасности — и мы за тысячи верст, и ничем не можем помочь ни той, ни другой. Я послал из Ялты вчера телеграмму Бобе, но, очевидно, положение такое трагическое, что он боится телеграфировать нам правду.
И как назло, дней пять тому назад я, идучи в Воронцовский дворец, упал на каменные ступени на всем бегу и — прямо хребтом. Произошел разрыв внутренних тканей, но т. к. мы поглощены болезнью Муры, я не обратил на свой ушиб никакого внимания. Теперь опухоль, боль, частичная атрофия левой ноги.
Звонок. Не телеграмма ли? Спаси, пощади!
Ночь на 11 ноября. 2 1/2 часа тому назад, ровно в 11 часов умерла Мурочка. Вчера ночью я дежурил у ее постели, и она сказала:
Лег бы… ведь ты устал… ездил в Ялту…
Сегодня она улыбнулась — странно было видеть ее улыбку на таком измученном лице; сегодня я отдал детям ее голубей, и дети принесли ей лягушку — она смотрела на нее любовно, лягушка была одноглазая — и Мура прыгала на постели, радовалась, а потом оравнодушела.
1931 Так и не докончила Мура рассказывать мне свой
сон. Лежит ровненькая, серьезная и очень чужая. Но руки изящные, благородные, одухотворенные. Никогда ни у кого я не видел таких.
Федор Ильич Будников, столяр из Цустраха, сделал из кипарисного сундука Ольги Николаевны Овсянниковой (того, на котором Мура однажды лежала) гроб. И сейчас я, услав М. Б. на кладбище сговориться с могильщиками, вместе с Александрой Николаевной положил Мурочку в этот гробик. Своими руками. Легонькая.
13/Х!. Принял бромурал — от первой порции спал два часа — принял вторично, не заснул. Разговоры с М. Б. о Москве, о моем детстве.
Яма выкопана глубокая. Фотограф. День ясный, солнечный. На печке еще сохранился мой рисунок для нее: я в ванной.
