Всех раздемьянили. Решения близкого С трепетом жду оттуда.
Будут ли нас теперь обагрицковать Или об Жаровать будут.
На случай гибели Авербаха:
Братие! кого погребахом? Ермилова с Авербахом.
Рина Зеленая показала прелестное пародийное письмо, присланное ей из совхоза Кольцовым — якобы от ее поклонника — и отведя меня в сторонку, поведала мне, что она живет с Кольцовым, что как радует ее эта связь, что она затеяла теперь сделать свой концерт «Концерт Рины Зеленой», который будет иметь «эзумительный» успех и что Мишенька ей в этом поможет. Значит, Лизочка Кольцова действительно разошлась с ним. Но она тут, целуется с Риной, накрывает на стол, зовет к столу — мирно и весело выполняет хозяйкину роль — и… что еще говорилось, я забыл, я ушел, весь раздавленный, отчужденный от них почему-то.
Шатуновская на службе: распределение учебных пособий. Вчера читал Виноградова «Три цвета эпохи»*— и «Смерть Ивана Ильича».
24 ноября. Похоже, что в Москве всех писателей повысили в чине. Все завели себе стильные квартиры, обзавелись шубами, любовницами, полюбили сытую жирную жизнь. В Проезде Художественного театра против здания этого театра выстроили особняк для писателей. Я вчера был там у Сейфуллиной. У нее приятно то, что нет этого сытого, хамского стиля. В двух тесных комнатках хламно: кровать, простой стол и еще кровать. В двух комнатах ютятся она, ее сестра и Правдухин. Прислугу взять в дом нельзя, так как для нее нет места. На ковре собака. У Сейфуллиной болит горло. Она предложила мне пообедать с ними. Обед готовила она сама в крошечной кухоньке: бульон в стакане и варево из риса. Рассказывала о заседании у Горького
1931 (в присутствии Молотова и Кагановича) по поводу
истории заводов. Каганович сказал, что в списке, предложенном Горьким, заводов слишком много, что это загрузит ее книгу. Мария Борисовна думает, что я [Верх страницы оторван. — Е. Ч.].
[Сейфуллина] оживлена, рада, что переехала в Москву: «тут рядом Шагинян, Горбунов — я рада». По обыкновению у нее и у Правдухина много новых книг, после обеда засели за чтение, причем Правдухин дал мне своего «Гугенота» в Ленинграде, вещь довольно напряженную и нудную (хуже его других вещей), и пока*
зал газетные вырезки, полные ругательств по его адресу .
В Академии я встретил вдову Брюсова, которую не видел лет 20. [Верх страницы оторван. — Е. Ч.] .с удовольствием издаст мои детские книги для заграницы (пять или шесть), в «Молодой гвардии» ко мне отнеслись очень сердечно, но «Солнечную» велели переделать — Лядова приняла почти все мои проекты с горячим сочувствием, а в ГИХЛе, где благодушный циник Соловьев, не отвечавший мне в Алупку ни на одно письмо и не приславший мне ни копейки денег, обещал все уладить в кратчайший срок, сказал, что Уот Уитмэн печатается, и «Шестидесятники» печатаются — и, двигая большим животом, шагая в узком пространстве между окном и столом (возле стула, на котором ему подобает сидеть), воркотал какие-то успокоительно-обещательные слова и тут же попутно ни с того ни с сего рассказал, как Чагин («милый человек и способный») вздумал бунтовать против него, поднимая рапповцев, и как это Чагину не удалось, и какого дурака свалял Чагин [часть страницы отрезана. — Е. Ч.].
25/ХИ.31. Все по-старому. Кольцов при помощи Ильфа и Петрова разрабатывает у себя на квартире для Рины Зеленой программу ее будущего концерта, у Сейфуллиной болит горло, главный бухгалтер ГИХЛа сообщил мне конфиденциально, что бумаги в 1932 году у ОГИЗа будет еще меньше, чем нынче, так как нет целлулозы и не ввезено новых машин для ее оборудования, а на Каме какой-то завод, только что открытый, пришлось закрыть и консервировать [Низ страницы оторван. — Е. Ч.] ...богатые становятся все богаче, а бедные все беднее. — Шубы у меня нету по-прежнему, а идут холода. Был я у Корнелия Зелинского. Живет он в том же доме, где Сейфуллина. Очень мил и джентль- менист, но, очевидно, живет в «тесноте»: при мне его теща принесла ему открытку от Литфонда с требованием уплатить в трехдневный срок 500 рублей — с угрозой, если он не уплатит, конфисковать его имущество и пропечатать его имя в «Литгазе- те». Он был в эту минуту великолепен. С аристо- 1931
кратическим презрением он взял в руки эту открытку и сказал теще:
— Вздор. Напрасная тревога. Посмотрите на подписи: «Халдеев и Мурыгин». Кто знает таких писателей! Ничтожества, не имеющие никакого литературного значения.
На стенах у него географические карты, на шкафах глобусы: звездное небо и земной шар.
Был я с ним у Пильняка. За городом. Первое впечатление: страшно богато, и стильно, и сытно, и независимо. Он стал менее раздерган, более сдержан и тих. Очень крепкий, хозяйственный немец-колонист. Сегодня заедет за мной на своей машине — к Кольцову и возьмет меня обедать. Ночь я не спал. Очень раздерган. Нужно работать над Уитмэном.
