Что вы знаете про Лёвшина? Я знаю про Лёвшина мало. Пойдем в библиотеку. Вот вам лестница, полезайте под потолок, вон три аршина Вельтмана, а вон там вторая снизу полка вся занята Лёвшиным. — Нет, тут не Лёвшин, а Чулков, потому что написано «Русские сказки». — В том-то и дело, что все эти сказки — Лёвшина. И русские, и древлянские сказки не Чулковым написаны, а Лёвшиным. Вот посмотрите. — Он приволок объемистую рукопись, написанную им по поводу проблемы «Лёвшин — Чулков» — теперь она уже продана и будет печататься. У Шкловского полон дом приживальщиков, родственников жены и т. д. «Я за стол сажусь зимою сам-четырнадцать». И теперь мы сели сам-пять, он угостил нас на славу мясом, и окрошкой, и чаем с вареньем.
И тут за чаем начал участливый разговор обо мне. «Бросьте детские книги и шестидесятников. Вы по существу критик. Пишите по своей специальности. Вы человек — огромного таланта и веса. Я буду писать о вас в «Литгазету» — пролью о вас слезу (Хард- жиев: «Крокодилову») — а вы займитесь Джойсом. Непременно напишите о Джойсе». Потом все втроем они пошли проводить меня к автобусу, и я поехал в Дом Правительства. Принял ванну и заснул на 4 часа.
Вчера же перед Шкловским я был у Литвиновой на Спиридоновке, 30. Очень изящная квартира, окнами во двор, флигелек при Наркоминдельском доме, обстановка такая, в которой живут за границей средней руки доктора, присяжные поверенные и проч. Комната Литвиновой — книги в хорошеньких переплетах, картина Маковского, художественный плакат на революционную тему, сделанный каким-то иностранцем, — и что больше всего меня поразило: целая этажерка, прикрытая плюшевой занавеской, — ее ботинки около 20 или 25 пар. Я пришел к ней просить ее от имени «Academia», чтобы она перевела на английский язык мои детские книги. Она согласилась, и тут я выяснил, что Маршак уже внедрился в ее дом — и она вздыхает: «О! какой человек!» — и переводит его «Почту» и «Мышонка», и даже кухарка, подавая мне обед, говорит: «Ах, какая чудесная личность». Дети Литвиновой в Турции, и Миша, и Таня. Литвинова поседела, очень энергична, переводит на английский язык какую-то плоховатую пьесу.
Снова был у Крючкова. К нему приехал на своей великолепной машине Халатов с дочерью Светланой и женою. Они едут к Горькому — у Горького праздник: именины его внучки Марфинь- ки. Бедная Марфинька: ей везут целые горы подарков, в Горки едут десятки людей, к вечеру готовится фейерверк, и сытый об- наглелый комендант рыщет по всем распределителям достать бенгальские огни.
1932 21/VIII. Получил известие о смерти Жени
Штеймана — и не могу заснуть ни на секунду.
Был вчера в «Молодой Гвардии». Там ко всем прелестям прибавилась еще одна: вонь от уборных. Очень едкая, проникшая во все уголки, занимаемые восхитительной Лядовой. Это как бы символ всей ее бесхозяйственной, неряшливой, хламной работы. До сих пор у нее шкафы для книг представляли собою клоаку, редакторы никогда не сидели у себя за столом, а слонялись по коридору или флиртовали с гостями, сама Лядова почти всегда отсутствовала, или «заседала», сидя на столе, на газетах, сваленных в углу, — вообще вся обстановка внушала тоску и злобу, промокашки на столах измазаны, мебель ломаная, коридор горбатый — вдруг среди коридора карабкайся вверх, потом опускайся вниз — не хватало только отвратительной вони.
Вчера вступил в исполнение обязанностей Троицкий — комсомолец, с приятным лицом. Усиевич «раппоедка» говорит: «Это парень принципиальный, он вел себя во время борьбы с Авербахом отлично. Он из наших, из антирапповцев…»
Любопытно наблюдать теперь жизнь «Литературной газеты». Теперь ее руководители стремятся сделать ее наилиберальнейшей: заказывают статьи о Зощенке, об О. Мандельштаме, о моем «Крокодиле». Но позиция ее трагически беспочвенна. Рапповщи- на рвется из всех щелей. Вчера к Фельдману, одному из руководов газеты, пришла Журбина и предложила ряд статей против Шкловского: «надо изобличить его реакционность. Он протаскивает контрабандой формализм». Если молодая писательница — теперь, когда партия предоставила нам «дышать на три четверти груди», — сама, по своей воле, после свержения РАППа, лезет в бой с разбитым формализмом — значит, рапповщины не выкуришь никакими декретами.
(Вчера в «Литгазете» был Асеев. Показывал разные трюки, стоял на голове и т. д. Провожал меня к трамваю, читал мне новые свои стихи — о Помпее. О Горьком говорит он беззлобно.)
Рапповщина сидит даже в антирапповцах: 15-летний сын Усиевич, внук Феликса Кона, заявляет: «я не могу читать Пушкина, т. к. мне не нравятся его темы, «Евг. Онегин» мне ненавистен, «Академия» печатает черт знает что — никакого революционного пафоса».
Бумага Горького — Маршака (вчера мне дали ее прочитать) о детской литературе робка — и об ошибочной литературной политике говорит вскользь. О сказке вообще не говорит полным голосом, а только о «развитии фантазии». Очень скучаю по М. Б. Вчера увидел ее почерк в письме к Александре Ивановне и страшно захотел ее видеть.
29/VIII. Сейчас в автомобиле Рафаила М. Б. от- 1932
