Так пройдет лет двадцать, а они всё будут изда- 1932
вать «Мойдодыра».
Умер Я. М. Шатуновский.
Я сейчас делаю сразу двадцать литературных дел, и одно мешает другому. Нельзя одновременно: писать статьи в защиту сказки, и комментарии к рассказам Николая Успенского, и характеристику А. В. Дружинина, и стихи для маленьких детей, и фельетон о редактуре классиков. А я делаю всё вместе — и плохо, т. е. хуже, чем мог бы, если бы каждая тема была единственная. Сейчас, слышно, ОГИЗ хочет купить у меня народные песни и загадки. Нужно обработать и это.
11/Х. Видел Бориса Лавренева. Он говорит по поводу того, что Нижний переименовали в Горький. Беда с русскими писателями: одного зовут Мих. Голодный, другого Бедный, третьего Приблудный – вот и называй города.
Шкловский на днях приехал из Москвы. Позвонил от Эйхенбаума Тынянову: «Можно к тебе завтра придти?» — «Завтра?.. нет, я буду занят». — «Завтра я уезжаю на Север». — «Ну, так когда-нб. потом». (Рассказывал Эйхенбаум.)
Вчера была у нас Мария Николаевна Рейнеке. Мы говорили с нею об Ангерте и Раисе Григорьевне. И вдруг звонок: говорит воскресший из мертвых — Ангерт. Меня это так взволновало, что я разревелся и побежал к нему. Он — ничуть не изменился, даже помолодел. Из «заключенного», приговоренного на 10 лет, он стал в течение одного дня служащим ГПУ с жалованием в 400 р. Он своим пребыванием на Медвежьей Горе доволен — говорит, что режим превосходный, «да и дело страшно интересное» (строят там какой-то канал).
Вчера был у Семеновых — чтобы повидаться с Мих. Слонимским. Были муж и жена Слонимские, Коля, Мих. Дьяконов, художник, бухгалтер Издательства писателей, — пироги, колбаса, очень уютно, но о детском утреннике, ради которого я пошел вчера к Семеновым, ни слова.
Эйхенбаум рассказывает, что на горьковском вечере какой-то слушатель во время его речи спросил у соседа:
Кто это говорит?
Эйхенбаум.
А знаю: Эйхенбах (окончание от Авербаха).
Третьего дня Троицкий устроил беседу с нами, с детскими писателями. «Новая эра, но никаких бессмысленных мечтаний».
14/Х. Пастерначий успех в Капелле. Сегодня Пастернак у Коли всю ночь, от двенадцати до утра, но у Коли температура 39, он
1932 в полубреду, денег нет у него ни гроша, Марина бе
ременна — самое время для пьянки!
Вчера парикмахер, брея меня, рассказал, что он бежал из Украины, оставил там дочь и жену. И вдруг истерично: «У нас там истребление человечества! Истреб-ле-ние чело-вечества. Я знаю, я думаю, что вы служите в ГПУ (!), но мне это все равно: там идет истреб-ле-ние человечества. Ничего, и здесь то же самое будет. И я буду рад, так вам и надо!» и пр.
«Academia» до сих пор не заплатила. «Молодая Гвардия» тоже. Просто хоть помирай. У банков стоят очереди, даже в сберкассах выдают деньги с величайшим трудом. Марусе нужно ехать в Одессу, но нет денег на билет. Она уже у нас два дня. Вчера рассказала анекдот: одна рабкорка, лежавшая рядом с ней, попросила у нее «Записную книжку» Чехова.
Маруся говорит: это интересно только для тех, кто читал другие вещи Чехова.
Как же, я читала! Еще бы.
Что же он написал?
«Горе от ума».
А вид у нее вполне интеллигентный.
Подхалимляне. Писательский съезд.
17/Х!. Болен. Зев и небо. Грипп. Копылов. Срывается мой концерт.
Уж такое мое сиротское счастье. Пять лет мне не разрешали выступать перед детьми со своими Мойдодырами, и когда наконец я получил эту возможность и толстый Аланин расклеил по всему городу афиши, что Литфонд устраивает 20-го ноября два детских утренника с участием К. И. Ч., как я зверски заболел каким-то небывалым гриппом (температура 38,2, голова, язык, рот воспалены, хрипота, кашель). Я позвал хирурга Копылова, тот поглядел мне в рот, нашел очаг болезни, назначил полоскание бертолетовой солью и — к 20-му числу поставил меня на ноги. 20-го я в своем стареньком пальто, в рваных и разнокалиберных калошах, хриплый и с дрожащими ногами вышел в петербургский ноябрь: вот-вот упаду; еле-еле добрел до Камерной музыки, сел у печки, возле Ирины и Уструговой — двух старушек, сопряженных со мною в концерте; меня на сцене встретили тепло, но я читал в три или четыре раза хуже обычного и еле дождался второго сеанса, еле добрел до дому — и вот до сих пор не могу очнуться: болит голова, весь разбит, никакой работы делать не могу — на 2 недели выбит из седла. О! о! о!
21/XI поплелся в Издательство писателей: сда- 1932
