везла Марусю в больницу Мечникова к доктору Боку — к смерти. Оппель сказал: «Мы дадим ей койку, пускай умирает».
Маруся кротка, ни единой жалобы, даже шутит, когда я сводил ее с лестницы, М. Б. сказала: «обратно я поеду на трамвае». А я спросил: «а гривенник есть?» Маруся усмехнулась: «Неожиданный конец». А мне говорит: «Если я не вернусь оттуда, не оставь, Коленька, Катю».
28/IX. Третьего дня в Аккапелле мы, писатели, чествовали Горького. Зал был набит битком. За стол сели какие-то мрачные серые люди казенного вида — под председательством Баузе, бывшего редактора «Красной Газеты». Писатели, нас было трое — я, Эйхенбаум и Чапыгин, чувствовали себя на этом празднике лишними. Выступил какой-то жирный, самоуверенный, агитаторского стиля оратор — и стал доказывать, что Горький всегда был стопроцентным большевиком, что он всегда ненавидел мещанство, — и страшно напористо, в течение полутора часов, нудно бубнил на эту безнадежную и мало кому интересную тему. Я слушал его с изумлением: видно было, что истина этого человека не интересовала нисколько. Он так и понимал свою задачу: подтасовать факты так, чтобы получилась заказанная ему по распоряжению начальства официозная версия о юбиляре. Ни одного живого или ско- лько-нб. человечного слова: штампы официозной стилистики из глубоко провинциальной казенной газеты. Публика до такой степени обалдела от этой казенщины, что когда оратор оговорился и вместо «Горький» сказал «Троцкий» — никто даже не поморщился. Все равно! Потом выступил Эйхенбаум. Он вышел с бумажкой — и очень волновался, т. к. уже года 3 не выступал ни перед какой аудиторией. Читал он маловразумительно — сравнивал судьбу Тургенева и Толстого с Горьковской — резонерствовал довольно вяло, но вдруг раздался шумный аплодисман, т. к. это было хоть и слабое, но человечье слово. — После Эйхенбаума выступил Чапыгин. Он «валял дурака», это его специальность: что с меня возьмешь, уж такой я — дуралей уродился! Такова его манера. Он так и начал:
«Горький хорошо меня знает, как же! И, конечно, любит!» А потом рассказал о себе: как он писал «Разина Степана», — и тоже все пустяки: «бумаги не было, писал на больничных квитанциях»... «А мою пьесу из 12 века Блок похвалил, как же!» — шутовское откровенное самохвальство. Все это «чествование» взволновало меня: с одной стороны — с государственной — целые тонны беспросветной казенной тупости, с другой стороны — со стороны литераторов — со стороны Всероссийского Союза Писателей —
1932 хилый туманный профессор и гороховый шут. И
мне захотелось сообщить о Горьком возможно больше человеческих черт, изобразить его озорным, веселым, талантливым, взволнованным, живым человеком. Я стал говорить о его остротах, его записях в Чукоккалу, забавных анекдотах о нем, читал отрывки из своего дневника — из всего этого возник образ подлинного, не иконописного Горького — и толпа отнеслась к моим рассказам с истинной жадностью, аплодировала в середине речи, и когда я кончил — так бурно и горячо выражала свои чувства, что те, казенные, люди нахмурились. Потом выступил какой- то проститут и мертвым голосом прочитал телеграмму, которую писатели, русские писатели, посылают М. Горькому. Это было собрание всех трафаретов и пошлостей, которые уже не звучат даже в Вятке. В городе Пушкина, Щедрина, Достоевского навязать писателям такой адрес и послать его другому писателю! И какой длинный, строк на 300 — и как будто нарочно старались, чтобы даже нечаянно не высказалась там какая-нб. самобытная мысль или собственное задушевное чувство. Горькому дана именно такая оценка, какая требуется последним циркуляром. И главное, даже не показали нам того адреса, который послали от нашего имени. Да и странно вели себя по отношению к нам: словно мы враждебный лагерь, даже не глянули в нашу сторону.
Был сегодня у Маруси — поправилась. Полна надежд.
29/ГХ. Полтора года тому назад, когда я уезжал в Крым, «Молодая Гвардия» под нажимом Горького и Халатова приобрела у меня «Мойдодыра», «Чудо-дерево» и «Федорино горе». За полтора года, конечно, никто и пальцем не ударил, чтобы издать эти книги. Теперь наступила либеральная эра: Пильман известил меня, что он «не возражает» против издания «Мойдодыра». Отношение ко мне в «Молодой Гвардии» самое нежное: «Теперь-то мы будем вас издавать! Теперь-то мы дадим ваши книги ребятам!»
И вот я иду к новому заведующему «Молодой Гвардией» Аси- новскому, он встречает меня самыми широкими жестами: да, да, еще бы — в результате оказывается, что он, так и быть, согласен издавать… «Мойдодыра»... — Ах, какой вы храбрый! — говорю я, смеясь, и ухожу, не заключая с ним договора. — Через три-четыре дня получаю письмо от Троицкого, нового редактора московской «Молодой Гвардии». Опять: «идем вам навстречу, принимаем все предложения и немедленно… будем издавать. «Мойдодыр».
Прежде это возмутило бы меня, а теперь это только смешно. Сегодня утром звонок к Лиде. Звонит секретарь здешней «Молодой Гвардии». — Радость! радость! Скажи отцу, что Троицкий прислал телеграмму, чтобы немедленно издали «Мойдодыра».
