30/I. Опять навалили некрасовских корректур! Жутко взглянуть: 80 печатных листов. И когда я из-под этого выкарабкаюсь. А выкарабкиваться надо. А то выходит, что я не столько писатель, сколько редактор — то есть окололитературный человек. Письмо от Сергеева-Ценского.
У меня к нему отношение двойственное. Я очень любил его «Печаль полей», его «Лесную топь» — но в последнее время он сунулся в историю — он смеет выводить перед нами Пушкина, Лермонтова, Гоголя — а знает о них меньше гимназиста. Ни эпохи не чувствует, ни характеров.
Тынянов предлагает мне устроить мое чествование по случаю моих некрасовских работ. «В пику этому дураку Евгеньеву-Макси- мову». Но ценит ли он их, я не знаю. Что он презирает Евгеньева- Максимова, это несомненно. Он изумительно передразнивает
1933 его. Я вчера прямо-таки обезживотел от смеха. Он
изображал Переселенкова и Евгеньева-Максимова.
3/II. Пригласили меня и Маршака на Трехгорку. Там мы должны были выступить. Наш «концерт» предполагалось транслировать. В 5 часов за нами приехала машина. Я был в столовке. Маршак знал это и сказал, что в столовке меня нет. Приехавшая за мною Колосова все же усумнилась в его словах — и попросила его показать, где столовка. И он повез ее не туда. И выступал один. А я как дурак метался — между гостиницей и радио.
5/II. А может быть, Маршак и не так виноват. Он действительно рассеян. Но все же он умудрился поставить себя так, что все ненавидят его. Переплетчик, старый мастер, работающий в системе Литфонда, сделал некоторым литераторам homage128: пришел к ним на квартиру, чтобы они сами совместно с ним могли выбрать переплеты. Всюду старика встречали с большим уважением. Но Маршак продержал его, как просителя, три часа в прихожей — и в результате дал ему копеечный заказ — какую-то книжонку. Парикмахеры отказываются его брить — так он ругается, когда у него появляется на подбородке кровь, а избежать этого нельзя, так как на подбородке у него какой-то пупырышек. Пожилая Роза Моисеевна, которая ходила его брить на дом, клянет его всеми проклятиями: он продержал ее в прихожей — а потом, когда она побрила его, дал ей… 2 рубля… Мне больно смотреть, как он обсчитывает поездных носильщиков, шоферов и проч., торгуется, просит сдачу с рубля и проч. Но конечно, все это были бы мелочи, если бы не то, что сделал он с Лидой. Лида попала под его влияние лет 12 назад. Хотя с самого ее раннего детства я занимаюсь при ней детской литературой, она не интересовалась ею нисколько. Но чуть Маршак вовлек ее в редактуру детских книг, она стала фанатичкой «маршаковщины»... И даже не позволяет сказать о нем ни одного осудительного слова. Считает его гениальным редактором — и готова за него на костер.
1 июня 1933. Мой чемодан в швейцарской у Ионова, а я с портфелем бегаю по Москве. Вчера был день хлопот и происшествий. Оказалось, что того благодетеля, к коему дала мне письмо Анна Георгиевна, нет в Москве, и я, не теряя времени, кинулся в Наркомздрав — к самому наркому. Его секретарь поговорил с кем- то по телефону — и мне нужно придти за результатами завтра в 11 часов утра. Оттуда — в КСУ, там все зависит от не- 1933
коего Гроссмана (не Леонида), его не застал — и поехал в «Молодую Гвардию». В «Молодой Гвардии» покрашены двери, в комнате у Лядовой новые обои, окна вымыты, но сумбур прежний. В приемные часы нет никого — ни одного человека. Все ушли на партсовещание. После долгих пертурбаций отыскал я Ро- зенко, заведующего «Молодой Гвардией». Это широколицый, простой человек, бывший шахтер, очень симпатичный, прямой, без дипломатических вывертов. Он на меня обижен, т. к. в одном письме я ему написал: «нужно быть идиотом, чтобы» — и он принял этого идиота на свой счет. Мы объяснились. Он взял у меня книгу «Некрасов для детей» и попросил дополнить и переработать ее. Я вручил ему книжку своих сказок. Он обещал в трехдневный срок дать мне ответ: будет ли «Молодая Гвардия» печатать собрание моих сказок в одном томе. Оказывается, это дело отчасти зависит от Шабад. Я пошел к Шабад. Она направила меня к Свердловой, но той не оказалось.
