1936 редактировать письма, а сделать так: стихи выходят
под редакцией Мещерякова и моей, письма под редакцией Лебедева и Евг.-Максимова. Я застиг их четырех в Гослитиздате: они прямо (и очень учтиво) предъявили мне свои требования. Сущность этих требований сводится вот к чему: я буду редактировать Некрасова, а Мещеряков будет редактировать меня. Но в таком случае так дело и нужно изобразить, а не выдумывать, будто мы оба редактируем Некрасова. Я так и сказал им и теперь не знаю, как быть. К сожалению, по болезни мне пришлось спешно уехать в Ленинград — и я не мог посоветоваться в ЦК.
2 февраля. Вчера вечером позвонили от Главного начальника политической милиции: когда он мог бы меня посетить. Говорили каким-то угрожающим тоном. Я страшно взволновался. Уж не натворила ли чего-нибудь Лида? Не поссорилась ли она с Детизда- том? Черт знает какие мысли лезли мне в голову. Всю ночь, чтобы успокоиться, держал корректуру книги «От двух до пяти» (6-е издание). Прокорректировал 14 листов. Весь день ни на секунду не заснул, и лишь к 6 часам обнаружилось, что начальник хочет, чтобы я… написал… детскую книжку о милиции. Утешившись, я заснул в 7 час. вечера и сегодня — 3/II проснулся в половине четвертого. До 9 часов корпел над «Принцем и нищим». Зато выкарабкиваюсь из- под этой работы. 80 страниц уже отделано окончательно.
9/II. Ужасную вещь сделал со мною Коля, сам того не подозревая. Мы решили вдвоем перевести «Принца и нищего»: я первую половину, он вторую. Работа эта нудная, путавшая все мои планы. Она отняла у меня два месяца, самое горячее время. И главное: перевод выходит не первоклассный, не абсолютный. Хочется писать свое; хочется думать свои мысли, а тут приходится часами просиживать над одной какой-нибудь фразой. Когда я сделал свои 101 страницу, я чуть не подпрыгнул до потолка: теперь могу вздохнуть свободнее. Но в это время Коля принес свою половину!!! С первого взгляда мне показалось, что перевод превосходный. Иные страницы действительно очень неплохи, но боже мой — когда я вчитался, оказалось, что половину Колиного перевода нужно делать заново. Никакого другого выхода нет. Надо сделать, мы и так запоздали. И вот я сижу несколько суток, почти без сна, и делаю эту постылую работу. Сейчас кончил ее вчерне, в девять часов утра. Последние 10 страниц особенно трудны. Похоже, что переводчик даже не глядел в подлинник! Я Колю не обвиняю. Он пишет роман, для него «Принц и нищий» — обуза, но зачем же сваливать эту обузу на мои плечи? Как будто у меня нет романа, который я хотел бы написать.
12/II. Был у меня сейчас Игорь Грабарь. Он председатель жюри индустриальной выставки. Занят сверхъестественно. Готовит репинскую выставку, устраивает в Ленинграде свою собственную, готовится к 26-му, когда будет праздноваться его юбилей — «банкет будет устроен, будут участвовать высокие персоны, готовятся подарки какие-то… ну орден, ну автомобиль… Это уже дело решенное, машину мне дадут!!.»
Откровенно подсчитывает барыши своего юбилея. Он к этому юбилею организационно готовится три года, завоевывал вершок за вершком те позиции, которые занимает сейчас, недаром в Москве называют его Угорь Грабарь. Среди молодежи его имя так же одиозно, как имя Бродского.
А вы видели, Игорь Эммануилович, что написано о вас в «Правде» — во вчерашнем номере?
Нет… а что? (невинным голосом).
Не видели?
Нет. Ни минуты не было свободной.
И вам никто не показал?
Нет.
Прошло с полчаса, и он говорит:
А вы видали, как в «Правде» здорово попало Бухарину? И какой смешной фельетон Кольцова!
Подробно излагает и то, и другое. Между тем: и фельетон о Бухарине, и фельетон Кольцова — в том же номере, где статья о выставке Игоря Грабаря.
Боба это заметил и, когда Грабарь ушел, выразил недоумение: — Как же это так, и зачем же он врет?
14/II. Сейчас позвонил мне Маршак. Оказывается, он недаром похитил у меня в Москве две книжки Квитко — на полчаса. Он увез эти книжки в Крым и там перевел их — в том числе «тов. Ворошилова», хотя я просил его этого не делать, т. к. Фроман уже месяц сидит над этой работой — и для Фромана перевести это стихотворение — жизнь и смерть, а для Маршака — лишь лавр из тысячи. У меня от волнения до сих пор дрожат руки.
И я вспомнил, как Маршак таким же образом ограбил Памбэ («Детки в клетке»), ограбил Хармса («Жили в квартире сорок четыре…»).
17/II. Вчера позвонил Алянский и сообщил, что в «Комсомольской правде» выругали мой стишок «Робин Бобин Барабек». Это
1936 так глубоко огорчило меня, что я не заснул всю
ночь. Как нарочно, вечером стали звонить доброжелатели (Южин и др.), выражая мне свое соболезнование.
Прекрасные стихи, мы читаем и восхищаемся, — говорят в телефон, но мне это доставляет не утешение, а бессонницу.
Вчера первый раз выходил на улицу (мороз!!) — был в школе первой ступени, преобразованной из церкви (Кирочная, против Знаменской). Читать было очень трудно, так как все звуки уходили под купол и в коридоры, ведущие в зал, но дети изумительно милые, любящие, затормошили меня своей лаской. Я читал им так много, что сорвал голос. (Горло вообще болит.)
