Ходасевичу — напечатать в журнале «Для детей», коего я был редактором. И Венгрову давал подстрочник — пропал гвоздь — и печатал оный в книге «Елка», издательства «Парус». Когда встретил Маршака, дал ему в 1923 году «Nursery Rhymes» — и с тех пор не получил своей книжки обратно. То же и с «Детками», вернее с рисунками Олдина, которые принадлежали Памбэ. Взял редактировать эту книгу — и Памбэ не получила ее обратно…
27/I. Сегодня должна была вторично собраться редакция по изданию академического Некрасова. Впервые мы собрались третьего дня: Лебедев-Полянский, Мещеряков, Кирпотин, Лепешинский, Эссен и я на квартире у Эссен. Специально выписали из Ленинграда Евгеньева-Максимова. Да, был еще и Заславский. У всех этих людей в голове есть одна идейка: не изображать Некрасова — боже сохрани — народником, потому что народники, по разъяснениям авторитетных инстанций, — не такие близкие нашей эпохе люди, как думалось прежде. То обстоятельство, что Некрасов был поэт, не интересует их нисколько, да и нет у них времени заниматься стихами. Я выступил, сказал, что я белая ворона среди них, — т. к. для меня Некрасов раньше всего поэт, который велик именно тем, что он — мастер, художник и проч. А если бы Некрасов высказывал те же убеждения в прозе, я никогда не стал бы изучать его и любить его. Настаивал на включении во все наши будущие предисловия и критические статьи — указаний на это — незамеченное ими — обстоятельство. Отнеслись не враждебно, хотя некоторая холодность в отношении ко мне была. Выделили комиссию: меня, Евгеньева-Максимова и Эссен для обсуждения количества томов, их состава и проч. Комиссия эта была вчера у меня — мы работали долго и упорно. А сегодня оказывается, что: 1. Кирпотин уехал неизвестно куда. 2. Лебедев-Полянский занят. 3. Мещеряков занят. 4. Лепешинский уехал — и заседание коллегии откладывается. Почему? Не из-за истории ли с Косаревым? История такая: Косарев спрашивал меня, почему я не пишу новых книг. Я ответил, что я очень занят: редактурой Некрасова, редактурой Шекспира и проч. Хочется писать, а я все редактирую. — А какого Некрасова? — Под редакцией Лебедева-Полянского, академического. — Ну, мы вас от всей этой черной работы освободим. — И вдруг, к моему изумлению, в речи своей о детской литературе — заявил, что меня нужно освободить от… Лебедева-Полянского. Меня словно кипятком обдало…
Тут в Москве Тынянов, звонил ко мне два раза (один раз так: давайте пойдем в театр на «Далекое»*) — и вечером пришел. Много говорил о своих семейных горестях. «Только вам говорю: мне
так жалко Леночку, что я другой раз готов запла- 1936
кать. Бедная! Все ее надежды на выздоровление рухнули. У нее уже заболела верхняя часть позвоночника».
Через 2 недели Тынянов едет на 2 месяца в Париж.
Все устроено. Остановка за валютой. Ехать он не хочет («Страшно Леночку оставить»), но ехать нужно, так как болезнь его растет. Несмотря на болезнь, он написал в Петергофе за 10 дней целый печатный лист о Пушкине, «и здесь, в Москве, помаленьку пишу». «У меня странная литературная судьба: своего Кюхлю я написал без материалов — на ура, по догадке — а все думали, что тут каждая строка документальна. А потом, когда появился роман, я получил документы». И он перешел на свою любимую тему: на Алексея Толстого.
— «Алексей Толстой — великий писатель. Потому что только великие писатели имеют право так плохо писать, как пишет он. Его «Петр I» — это Зотов, это Константин Маковский. Но так как у нас вообще не читают Мордовцева, Всев. Соловьева, Салиаса, то вот успех Ал. Толстого. Толстой пробовал несколько желтых жанров. Он пробовал желтую фантастику («Гиперболоид инженера Гарина») — провалился. Он попробовал желтый авантюрный роман («Ибикус») — провалился. Он попробовал желтый исторический роман — и тут преуспел — гений!»
Сидел он у меня долго — и я из-за этого не сплю всю ночь. Приходили при нем Натан Альтман и Квитко.
Лидина речь сегодня отлично напечатана в «Комсомолке». А моя — в «Литературке»*. Сердце родительское радуется.
Очень нездоров. Измучила меня эта зима. Ужасно, что М. Б. по болезни не могла поехать со мною. Жизнь моя здесь хуже ада. Больше 3 часов в сутки я не сплю. Скорее бы выбраться.
Тынянов очень хорошо отзывался о Коле. Хвалил его переводы, восхищался его работоспособностью.
Тынянов о Маршаке: «Он ничего не читает. Его интересует только один писатель: Ильин, да и тот Маршак».
Третьего дня мне звонил из Ленинграда Алянский. Приезжает сегодня с Конашевичем. Алянского я приспособил к Цыпину: Алянский будет жить в Ленинграде, но работать для московского Детиздата. Все мои книги, которые выходят в Москве, будет оформлять в Ленинграде Алянский.
Лебедев-Полянский, Кирпотин, Мещеряков и Заславский все время сообщали Евгеньеву-Максимову и мне, что они никак не могут собраться, никакого времени не имеют, и потому Евг.
