10/IV. Третьего дня получил приглашение, подписанное Бубновым, явиться в Кремль для обсуждения предстоящих пушкинских торжеств. Это ударило меня как обухом: был занят Репиным, отделывал своего «Медведя», составлял «Лирику», редактировал 2-й том Некрасова — все это к спеху — и вдруг на тебе. Хотели мы ехать с Марией Борисовной, но т. к. 10-го IV предполагалось открытие Комсомольского Х-го Съезда, оказалось, что номеров не достать ни в одной гостинице, и М. Б-на побоялась ехать. [Низ страницы отрезан. — Е. Ч.] ...Еду. Со мной академик Державин. «Севастьяныч». Он оказался обывателем густопсовым: сейчас же рассказал, что получает он «за разными вычетами» 500 р. в месяц академического гонорария, да столько-то имеет от своих лекций в университете, но автомобиль обходится ему очень дорого («300 р. в месяц на чаи шоферам»), а вот эти ботинки я купил в ЧехоСловакии, шавровые — швейцарской фирмы, дал 12 р. золотом — огромные деньги! и, когда я возвращался из магазина с коробкой, все уважали меня, т. к. коробка свидетельствовала, что я покупаю обувь в самом дорогом магазине. (Почему же он не ходит всю жизнь с коробкой?) Хочет ехать в Болгарию, хлопочет об этом, но излагает свои намерения так: ненавижу болгарскую буржуазию, и ехать мне страшно не хочется, но… надо… ничего не поделаешь.
Академик Орлов насмешлив, кокетлив, говорит преувеличенно народным русским языком, как будто ставит слова в кавычки. Державин взял было меня под свое покровительство: «Садитесь в мою машину, но не забудьте дать 5 р. моему шоферу», но Орлов спас меня от этого покровительства и подвез меня к «Национа- ли». В «Национали» оказался свободным № 132. Я не спал в вагоне ночь (Севастьяныч храпел 8 часов подряд на все лады, словно в магазине: богатый выбор всевозможных храпов: не угодно ли такой? или вот такой? — у него этих храпов огромный запас, он ни разу не повторился). Я пошел, даже не умываясь, в Детиздат. И там Цыпин мне сказал, что для меня готов билет на Съезд, т. к. предполагают, что я выступлю на Съезде, — вернулся я в номер, спал от 4 до 7 ч. Проснулся, поработал над корректурой «Робинзона» и — заснул опять. Лег в 11, встал в 5 часов. Небывалое счастье, неожиданное…
Цыпин вдруг сообщил мне, что для меня в 1-ой 1936
Мещанской готовится квартира в 5 комнат. Я не слишком поверил ему. Тогда он вызвал управделами Глебова и приказал ему дать мне письменное сообщение о квартире, которое я и послал М. Б.
С новым портфелем (который я купил в Мосторге) иду к Кремлю. Издали вижу Севастьяныча. В качестве чичероне Эфрос. Он тут бывал, все знает, хлюпаем по лужам — и вот мы уже в длинном зале заседаний Совнаркома. Уютно и величественно. Портреты Ленина и других вождей… Буденный, Куйбышев… Пушкин. Целый ряд подлинных Пушкинских реликвий по стенам. Павел Тычина, Янка Купала, Мейерхольд… Ведомый своей престарелой дочерью, девяностолетний Карпинский. Москвичи группируются возле Розмирович. Ко мне подходит Демьян Бедный и говорит, что «Искусство перевода» замечательная книга. — «Бывают же книги — умнее авторов. Вы и сами не понимаете, какую умную книгу написали». Мы садимся. Мой край стола такой:
Вересаев — Мейерхольд — Толстой — Б. Бруевич
Демьян
Бубнов Чубарь
Карпинский
Ленингр. я Орлов
официальный представитель
Таким образом я оказался против Толстого, Мейерхольда и Демьяна. Демьян настроен игриво и задорно. — Зачем вы печатали стихи Некрасова «Муравьеву», когда они написаны не Некрасовым?
А вы зачем печатали «Светочи», если они заведомо принадлежат не Некрасову?
Демьян смущен: «Я никогда не считал, что “Светочи” написаны Некрасовым (!?), я видел тут только литературоведческую проблему».
Ленинградцев ущемляют в отношении юбилея. Толстой острит:
Нам остается одно: привести в порядок Черную Речку!
Тут говорит Межлаук, холеный, с холеным культурным голосом. Нападает на академическое издание: «Нужен Пушкин для масс, а у нас вся бумага уходит на комментарии».
Накоряков приводит какие-то цифры, которые я слушаю плохо, — потом выступает какой-то седой из аппарата Межлаука и разбивает Накорякова в прах. Накоряков стушевывается.
1936 Ленинградцы с места во время доклада Розмиро-
вич о том, как устраивать чествование Пушкина в маленьких городах:
Например, в Ленинграде… Город маленький и к Пушкину не имел никакого отношения.
Толстой в это время рассматривает «Евгения Онегина» и возмущается иллюстрациями Конашевича:
Плохо… Без-гра-мотно. Говно! — говорит он вкусным, внушительным голосом. Бонч поддакивает. В сущности, волнуется один лишь Цявловский. Горячим, громким голосом, которого хватило бы на 10 таких зал, сообщает о всех мемориальных досках и местах увековечения Пушкина. Кипятится, кричит, лицо красное:
К нашему счастью, этот старый флигель сохранился… К нашему глубокому горю, от этого мезонина и следа не осталось…
Аудитория не чувствовала ни горя, ни счастья. Ленинградцы довольно вяло отстаивали свои права на устройство пушкинских торжеств именно в Ленинграде.
