Был сегодня у Леонова: цесарки, гуси — чудесная оранжерея: выкрашена в голубую краску внутри — вся — даже лейка голубая. Чистота внутри, как в операционной.
15 сентября. Здесь С. М. Бонди. Вчера я был у него — посоветоваться по поводу ритмов Некрасова. Оказывается, Бонди в этой области еретик: он не признаёт ни ямбов, ни хореев. О 4-хстопном хорее он говорит, что это построение из двух частей — с устойчивым ударением на 3-м и на 7-м слоге, а вовсе не — и | и | и | и |, как воображает Шенгели.
1946 16. Были вчера у Веры Инбер. Она рассказала о
Маяковском. Маяковский пришел в какое-то кабаре вскоре после того, как Есенин сошелся с Айседорой Дункан. Конферансье — кажется Гаркави — сказал: «вот еще один знаменитый поэт. Пожелаем и ему найти себе какую-нибудь Айседору».
Маяковский ответил:
«Может быть, и найдется Айседура, но Айседураков больше нет».
Был у меня Леонов. «Корней Ив., клянусь вам, я терпеть не могу свои книги: недоделано, сумбурно, запутанно. Не хватает чеканки — ей-богу, я искренне, не думайте, что ломаюсь».
26 сентября. Первый погожий день после убийственной слякоти. Был у меня Ал. Ив. Пантелеев, и мы пошли с ним на Неясную поляну. За нами увязались веселые дети: Леночка Тренева, Варя Арбузова, Леня Пастернак и еще какие-то — шестилетние, пятилетние, восьмилетние веселой гирляндой — тут драка не драка, игра не игра*. Барахтаются, визжат, цепляются — в каком-то широком ритме, который всегда дается детям осенью, в солнечный день, — подарили мне подсолнухов, оборвали для меня всю рябину — и мне вдруг после страшно тяжелой похоронной тоски стало так весело, так по-детски безбрежно и размашисто весело, что, должно быть, Алексей Иванович с изумлением смотрел на этот припадок стариковской резвости.
28. Дождь. Целодневный. С Женей в гараже пилили дрова. Только теперь видно, как он окреп за лето. Пилит вовсю. И с каким удовольствием учится рубить. Но стоит мне рассмешить его, и он слабеет от смеха, топор валится у него из рук, он стоит скрюченный — это свойство унаследовано им от меня. Ал. Толстой знал, как расслабляюще действовал на меня смех, и нарочно смешил так, что я падал с ног, он садился на меня и набивал рот снегом (в Швеции).
13 октября. Ночью выпал снег. И хотя просвечивает солнце, снег держится упорно на деревьях и на ярко-зеленой траве. На этой неделе я пережил величайшую панику и провел несколько бессонных ночей. Дело в том, что я получил за подписью Голо- венченко (директора Гослитиздата) приглашение на заседание Редсовета — причем на повестке дня было сказано:
1. Решение ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» и задачи Гослитиздата.
Обсуждение состава сборников избранных 1946 произведений Н. Н. Асеева и И. Л. Сельвинского и
третьей книги романа В. И. Костылева «Иван Грозный».
Обсуждение плана Полного собр. сочинений Некрасова.
Таким образом, моя работа над Некрасовым должна будет обсуждаться в качестве одной из иллюстраций к речи тов. Жданова о Зощенко, Ахматовой и проч. Я пришел вужас. Мне представилось, что на этом митинге меня будут шельмовать и клеймить за мои работы над Некрасовым и в качестве оргвыводов отнимут у меня редакцию сочинений Некрасова, и мне уже заранее слышалось злорадное эхо десятка газет: «Айда горе-редактор, испоганивший поэзию Некрасова». Это была вполне возможная награда за 35-летний мой труд, и мне представилось, что именно такова должна быть подготовка к юбилею Некрасова. Бессонница моя дошла до предела. Не только спать, но и лежать я не мог, я бегал по комнате и выл часами. Написал отчаянное письмо Фадееву и помертвелый, больной, постаревший лет на 10 пришел в Гослитиздат—под шпицрутены. Заседание было внизу в большом зале. Первая, кого я увидел, была Людмила Дубровина, глава Детиздата, которая на прошлой неделе велела вернуть мне без объяснения причин мою работу над Некрасовым, сделанную по ее заказу. К счастью, все обошлось превосходно. И все это было наваждением страха. Я остался редактором стихотворений Некрасова — и Дубровина осталась ни с чем.
12 ноября. Сегодня мы переезжаем в город. С самой нежной благодарностью буду я вспоминать эту комнату, где я ежедневно трудился с 3—4 часов утра — до 5 вечера. Это самая любимая моя комната из всех, в каких я когда-либо жил. Это кресло, этот круглый стол, эта неспорая и вялая — но бесконечно любимая работа, как они помогали мне жить.
Союз обещал прислать грузовую машину за вещами, что были на даче, чтобы перевезти их в город. Машину ждали к 11 час., потом к 3-м. Уже в темноте — с запозданием на 8 часов грузовик наконец приехал, в 9 ч. отбыл из Переделкина — и в центре Москвы у Смоленского рынка был ограблен. На глазах у тысячи людей на него напали мальчишки и схватили 2 или 3 «авоськи» — одну с мукой, другую с крупой и хлебом!
