20/XII. Вчера читал в клубе им. Серафимовича при каком-то военном заводе. Клуб огромный, коридоры, лестницы, плакаты. Сцена величиною с Казанскую площадь. Я долго отказывался, но меня Христом Богом молили какой-то артист Николаев, какая-то девица из Филармонии и жена Николаева (как потом оказалось): «У нас уютно, у нас так жаждут, так жаждут… Вся интеллигенция завода… инженерно-технический состав… Будьте так великодушны…» Я согласился. Продержал корректуру своей статейки для «Нового Мира» (которая мне не нравится, т. к. она вся написана во время бешеной травли меня Детиздатом — невдохновенно и робко) — и не мог отдохнуть, так как меня посетил Заболоцкий, потом — И. А. Груздев по поводу Некрасова, — я никак не мог досидеть дома и поговорить с Груздевым как следует, так как ждет «актер Николаев». Не выпив чаю, сбежал вниз — нет Николаева! Он прибыл через полчаса в маленькой машине со своим шофером, которому он платит 1200 (как он сообщил потом) — бобровый воротник, бобровая шапка — везет меня в клуб — приезжаем: в огромном зале человек 50 — не больше — холодно! — «куда же натопить такую махину» — я в дурацких валенках, в порванном пиджаке — на огромной сцене со своими бумажками — о семантике и мелодике Некрасова. Никто не слушает, разговаривают, ходят — оказалось, это все девицы и парни лет по 17 — и Николаев, конечно, все это знал отлично — и втравил меня в эту тоску со специальною целью: тут же в коридоре меня подстерег его друг Черно- бровкин (с которым он на «ты»), у этого Чернобровкина рукопись страниц 400 — и он хочет ее напечатать. Я почувствовал себя по горло в пошлости — и таким несчастным, что хоть плачь.
Вечером к Збарским. Он сейчас из Парижа. Загорелый, усталый — показывал вырезки из парижских газет, где Zbarsky, Zban- sky и даже Zvarski и проч. Рассказывал, как любят нас французы и как разрушен Кенигсберг; какие руины в Берлине, — и взялся устроить меня в онкологический институт на операцию. И я вдруг почувствовал радость, что у меня рак и что мне скоро уйти из этого милого мира, я почувствовал, что я и вправду — страдалец — банкрот — раздавленный сапогом неудачник. Абсолютно ни
в чем не виновный. Я вспомнил свою жизнь — тру- 1946
женическую, вспомнил свою любовь — к детям, к книгам, к поэзии, к людям, вспомнил, как любили меня когда-то Тынянов, Леонид Андреев, Кони, как тянулись ко мне миллионы детей, — и увидел себя одинокого, жалкого, старого на эстраде безлюдного клуба… оклеветанного неизвестно за что…
21/XII. Ночь. Сегодня утром в 10 часов за мной приедет машина и повезет меня в клинику, где д-р Левит, специалист по раку, онколог. Лучше 10 операций, лучше смерть, чем одна заметка в «Литературе и жизни», написанная лжецом и прохвостом, пятнающая твое доброе имя.
Ночь на 28/XII. Был у меня Ираклий. Пишет диссертацию — о своих лермонтовских изысканиях. Клянется, что у него нет денег даже на бритье. Он долго говорил со мной о нападках «Культуры и жизни» и предупредил, что можно ждать дальнейших нападок.
26-го я читал о Некрасове в Институте усовершенствования учителей.
Получил от Коли Лури телеграмму: «Дело пересмотрено всё порядке».
Какой изумительный брат. Поехав в Сибирь к осужденной, погибшей сестре, спас ее (когда дело было почти безнадежно) — выручил ее из ужасной беды. И какие четкие, скромные, дельные писал он мне письма. Маруся была бы счастлива, если б увидела его.
31 декабря утром. Приехал Коля Лури. Рассказывал часа два обо всех перипетиях своей сибирской поездки. Он добился пересмотра дела и бегал от одного прокурора к другому, выносил 50-градусные морозы, и в конце концов Кате дали условный приговор, так что она свободна. Замечательно, что почти о каждом, с кем он встречался по этому поводу — о прокурорах, о председателях судов, о начальниках лагерей и о их заместителях, он говорит — о каждом — «хороший человек», «неплохой человек», а с одним прокурором он даже подружился. Говорит: в Сибири очень сытно.
Новый 1947 г.
Лег в 9 часов вечера; спал до 11.45.
Разбудили застенные новогодние вопли. Попили мы с М. Б. чаю — и я засел за корректуру глупейших некрасовских пьес.
Сегодня придет ко мне Юлиан Григорьевич Оксман, только что вернувшийся из ссылки.
5 января. Вчера читал в зале Чайковского — о Некрасове — школьникам.
8 января. Был у Левита. Конечно, у меня РАК. (Cancer.) 21-25 будет 1-ая ОПЕРАЦИЯ. — М. Б. стала ко мне мягче и уступчивее. Очевидно, Левит сказал ей. Но как я себя чувствую? Очень неплохо. Заметка в «Культуре и жизни» взволновала меня гораздо сильнее. И вот почему. Там чувствуешь полную несправедливость и лживость, а здесь есть закономерность, свой резон. Никаких возражений не вызывает такая короткая запись: К.И.Ч. (1882 —1947).
Друзья притворно-безмятежны, Угрюм Кадо, мой верный пес*.
Но у меня нет ни верного пса, ни друзей; — а сколько людей, которым я сильно мешал, обрадуются моему исчезновению: Евге- ньев-Максимов, Маршак, Еголин и т. д., и т. д., и т. д. У Лидочки будет просторная комната…
