10 февраля. 8 1/2. Через час операция. Я спокоен. Написал сегодня для Зильберштейна заметку для «Художественного наследства». Здесь в больнице – серьезный, терпеливый, симпатичный народ. Теснота: вместо 100 коек – 104. Операции тяжелые, страдания огромные – но персонал заботливый, дисциплина. Если бы не шум в коридоре, жизнь моя была бы вполне благополучная.
февраля. Вот мои вчерашние впечатления. В 1947 10.55 мин. меня положили на стол. Сурово, деловито, без улыбки. И сразу превратили в вещь…
Сейчас меня повели в лабораторию и показали предварительную запись (в толстой книге), что у меня фиброзная опухоль, и сестра промолвила с огорчением:
А вот у моей больной — рак. 44 года. Молодая, цветущая!
Про нее в книге записано: Сапеег ventriculi.
февраля. Не спал всю ночь. Заснул под утро. В 7 час. утра меня будит сестра Клава:
Тов. Чуковский!
С ужасом вскакиваю.
Оказывается — она принесла мне усыпительное и разбудила, чтобы я принял его.
Потом я узнал, что в тот же вечер она делала доклад о том, как надо относиться к больному. Она в этом деле — отличница.
февраля. Вчера был у меня Маршак. Принес мне коробку отличных конфет, читал свои переводы сонетов Шекспира, вспоминал наши старые времена. Рассказывал он, как ехал на извозчике с Клячко. Клячко говорил ему: напрасно вы думаете, что вы так знамениты. Вот спросим извозчика: — Извозчик, знаешь Маршака?
Нет.
Тогда Маршак в свою очередь обратился к извозчику:
А Клячку ты знаешь?
Как же! Вон она сволочь, клячка.
И хлестнул свою кобылу хлыстом.
После его посещения я очень устал и теперь кисну.
февраля. Врачи кажутся мне очень милыми, благородными, надрывно-работающими. Я так втянулся в их коллектив, что мне будет грустно расставаться с ними. Великолепна атмосфера, которой они дышат: забота о конкретном живом человеке — и наука. И как дружен коллектив каждой палаты, как волнуются все, когда один из их числа в операционной, как ждут его возвращения, как ухаживают за ним. И это всюду — в каждой палате, во всех случаях…
Сегодня был у меня Андроников с Вивой. Привез мне изюму. Врачи сошлись, чтобы послушать его. Был А. С. Попов, была Эльза Федоровна, Мария Александровна, Рина Борисовна. Андроников показал сцену «Маршак и Андроников у телефона». Велико- 1947 лепно передал он звучание смеха, передаваемое те
лефонной мембраной. Сидел у меня часа три. Замечательную вещь я подметил в его искусстве сегодня. Он рассказывал мне содержание речи Фадеева — о Пушкине, о Тургеневе, о Толстом и Чехове — и заботился только о том, чтобы точно передать эту речь, но, передавая ее, очевидно, так ясно представил себе Фадеева, что незаметно для себя самого стал воспроизводить его интонации, вскидывал по-фадеевски голову и смеялся тем внезапным, мгновенно потухающим смехом, который характерен для Фадеева. Чем больше вспоминал он содержание речи, тем живее возникал перед ним образ Фадеева — и это происходило независимо от воли Андроникова, само собою, нечаянно. Он показал ту физиологию, которой обусловлена логика, и логика от этого потеряла свою общеобязательность.
февраля. Вчера были Збарские. Он, оказывается, изобрел когда-то производство хлороформа в России. По этому поводу был вызван из провинции принцем Ольденбургским в столицу, который и приказал реализовать изобретение. Збарский очень живо показал этого умного и дельного старика. В 1916 г. Борис Ильич много заработал на своем изобретении.
февраля. Вот я и дома. Попугаи, телефоны, шахматы.
24 февраля. Вчера был у Людмилы Толстой по случаю годовщины смерти Алексея Николаевича. Огромный стол в виде буквы «Т» ломится под яствами. Пришли художник П. П. Кончаловский с женой, Майский с женой, граф Игнатьев с женой, Меркуров, Е. П. Пешкова, Федин с женой, муж Марьяны (генерал) с Машей, внучкой Репина, Шкловский и т. д. Мне стало грустно, я сбежал. Вместе со мною удрал Меркуров, скульптор, — во дворе мы разговорились с ним. Я сказал ему, что сейчас мне делали операцию. Он в ответ сообщил, что ему делали 12 операций, причем когда перечислял, оказалось, что их было 13. Одна ужаснула меня. Во Франции знаменитый хирург вырезал пациенту больную почку, потом повернул его на другой бок — и вырезал другую, здоровую. Мне было так тяжко, что я обрадовался, когда Сергей Дмитриевич пригласил меня к себе — посмотреть его новые работы. По дороге он угощал меня анекдотами — колоссально непристойными, причем уверял, что ему их рассказала сейчас жена одного генерала. Приехали мы в его ателье — я чуть не написал: фабрику. Во дворе засыпанные снегом — бюсты членов Политбюро, огромная панорама-барельеф, фигуры, памятники — очень причудливо — во тьме, в снегу — сказочно, — в трех мастерских я ви- 1947
